Большая охота (СИ). Страница 4

Остальные ждали в парадных залах и во дворе.

Автомобиль остановился у бокового входа. Я вышел первым. Люди Крылова стояли у ворот, служба безопасности Ушаковых контролировала лестницу, наши охранники — коридор до церкви.

На каменных перилах лежал свежий снег. Над дверью горела лампада в синем стекле. Из открытых дверей тянуло воском и ладаном. Где-то внутри тихо пробовал голоса небольшой хор.

Я открыл дверь автомобиля.

Лена не двигалась. Она смотрела на собственные руки. Пальцы были сцеплены так сильно, что побелели костяшки.

— Можешь выходить, — сказал я.

— Знаю.

— Воздух холодный.

— Это тоже чувствую.

Я не протянул руку. Просто остался рядом.

Через несколько секунд Лена разжала пальцы и сама подалась вперёд. Только тогда я предложил ей локоть.

— Не отпускай до самой церкви, — тихо попросила она.

— Не собирался.

В вестибюле нас встретили Ушаковы.

Андрей Петрович был в генеральском мундире, сухой и прямой, словно венчание сына входило в план военной операции. Татьяна Львовна увидела Лену, прижала платок к губам и сразу заплакала.

— Дорогая, — негромко произнёс Андрей Петрович.

— Я ничего не могу с собой поделать, — ответила она и обняла невесту. — Леночка, девочка моя, какая же вы красавица…

Граф дождался, пока жена отступит, и склонился перед Леной.

— Добро пожаловать в наш дом, Елена Васильевна.

Он посмотрел на сына, ожидавшего у дверей церкви.

Денис тоже смотрел только на Лену.

На нём был парадный мундир Департамента, новый, судя по безупречной посадке и ещё слишком жёсткому воротнику. Он сделал шаг навстречу, остановился и явно забыл всё, что собирался сказать.

— Лен… Елена Васильевна…

Сестра терпеливо ждала, явно наслаждаясь произведённым впечатлением.

Граф Ушаков прикрыл глаза. Татьяна Львовна заплакала сильнее. Василий отвернулся к окну.

Я передал руку сестры Денису.

— Дальше давай сам.

Священник пригласил молодых к дверям церкви.

Венчание началось с обручения. Денис и Лена встали рядом, держа зажжённые свечи. Священник благословил кольца, после чего шаферы трижды обменяли их между молодыми.

Я стоял в первом ряду рядом с родителями. Алла — возле Татьяны Львовны. Крылов разместился у стены и ни разу не повернулся спиной к двери.

Перед аналоем священник обратился к Денису:

— Имеешь ли искреннее и непринуждённое желание и твёрдое намерение быть мужем сей Елены, которую видишь здесь перед собой?

— Имею, честный отче, — ответил Денис.

Голос прозвучал громче, чем требовалось.

Затем священник спросил, не обещался ли он другой невесте.

— Не обещался, честный отче.

Настала очередь Лены.

Она держала свечу обеими руками. Огонь освещал лицо, жемчуг в волосах и тонкий край фаты. На мгновение Лена прикрыла глаза. Денис повернулся к ней, но ничего не сказал.

— Имеешь ли искреннее и непринуждённое желание и твёрдое намерение быть женой сего Дениса, которого видишь здесь перед собой?

Лена открыла глаза.

— Имею, честный отче.

Её голос не дрогнул, да и держалась она спокойнее Дениса. Казалось, товарищ переживал куда сильнее моей сестрицы.

Лидия Павловна сжала мою руку. Я только тогда понял, что сам всё это время почти не дышал.

Над молодыми подняли венцы. Хор запел, священник прочитал молитвы и отрывок о браке в Кане Галилейской. Молодые отпили из общей чаши, соединили руки и трижды прошли вокруг аналоя.

Они шли медленно. Лена плавно переступала, стараясь не запутаться в подоле, и Денис подстроил шаг. Во время второго круга их свечи наклонились друг к другу. На третьем сестра улыбнулась.

Когда венцы сняли, молодые приложились к образам и повернулись к семьям. Всё закончилось.

Никто не ворвался в церковь. Не погас свет. Не сработала тревога. За дверями не раздались выстрелы.

Хор допел последнюю молитву, родные подошли поздравить молодых, а Татьяна Львовна окончательно отказалась сдерживать слёзы.

Василий обнял дочь первым, осторожно, боясь помять фату.

— Будь счастлива, Леночка.

— Постараюсь, папа.

— Не старайся, — сказала Лидия Павловна. — Просто живи.

Андрей Петрович пожал сыну руку, затем притянул к себе и коротко обнял.

— Теперь ты отвечаешь не только за себя.

— Знаю, отец. И я её не подведу.

Татьяна Львовна обняла обоих сразу.

Алла подошла ко мне последней и незаметно промокнула уголок глаза.

— Я не плачу, — предупредила она. — Просто что-то попало в глаз.

— Ну разумеется.

Когда молодые вышли во двор, над ступенями зажглись десятки бенгальских огней. Гости осыпали их рисом и лепестками белых роз. Половина риса застряла в фате, другая превратила ступени в полосу препятствий.

Лена засмеялась, когда Денис попытался стряхнуть зёрна с её волос и едва не погасил чужой бенгальский огонь рукавом.

У подъезда ждал длинный тёмно-синий антикварный «Руссо-Балт», украшенный белыми лентами и зимними цветами. Денис открыл дверь. Лена на мгновение остановилась.

Я стоял в нескольких шагах и видел, как её пальцы коснулись скрытого кармана с ключом.

Потом она села внутрь. Денис устроился рядом, дверь за ними закрылась.

Автомобиль тронулся, и вслед ему снова вспыхнули бенгальские огни.

Дорога до Левашово заняла почти час. Впереди шли машины охраны, следом автомобиль молодых, затем родственники и гости.

Когда мы свернули к парадным воротам, над деревьями взорвались фейерверки. Дневной свет съел половину красок, зато грохот услышали, должно быть, во всей округе.

Перед главным входом молодых уже встречали родители. На вышитом рушнике лежал каравай. Татьяна Львовна пыталась объяснить Андрею Петровичу, где ему положено встать, а граф терпеливо перемещался на полшага то вправо, то влево.

Лена и Денис вышли из автомобиля.

Мать благословила их и поднесла каравай. Молодые одновременно отломили по куску. Денису достался край заметно больше.

— Нечестно, — сказала Лена.

— У меня рука хваткая.

— А у меня — пальцы ловкие.

Она отломила от его куска ещё половину, и гости рассмеялись.

В вестибюле пахло хвоей и свежей выпечкой. Белые цветы стояли в высоких вазах, серебряные гирлянды тянулись вдоль лестницы, а над дверями соединили гербы Ушаковых и Фаберже.

Левашово всё ещё оставалось нашим домом — с широкими ступенями, старым паркетом и видом на заснеженный парк. Сегодня оно становилось их семейным гнездом.

Больше двух сотен гостей разместили в стеклянном большом зале и соседней галерее: аристократов, мастеров Гильдии, сотрудников Департамента и людей, работавших с нашей семьёй не первое десятилетие. Болина посадили подальше от Бельского. Ковалёва отделили от дяди Кости графом Самойловым, который уже через десять минут выглядел так, словно хотел вернуться на службу прямо из-за стола.

После первой перемены блюд поднялся Василий.

Разговоры стихли не сразу. Отец дождался тишины и посмотрел на молодых.

— Когда в доме появляется новый человек, принято говорить, что семья стала больше, — начал он. — Но одного родства для семьи мало. Дом строят ежедневно: словом, поступком, умением уступить и готовностью взять ответственность, когда другому тяжело. Денис, сегодня ты стал мне сыном. Не по документам и не по записи в родословной книге. По выбору моей дочери, который я принимаю и уважаю.

Денис встал и поклонился.

Василий перевёл взгляд на Лену.

— Пусть ты уходишь Дома Фаберже, но знай, что наш дом — всегда и ваш тоже.

Лидия Павловна подала знак. Слуги внесли пять тёмно-синих футляров и разместили их перед молодыми.

Отец открыл первый. На бархате лежало старинное рубиновое колье, которое мать надевала на самые важные приёмы. Во втором находилось изумрудно-бриллиантовое колье моей работы — одно из последних, созданных мною в прежней жизни. Третий футляр оказался пуст: его место занимали серьги бабушки Августы в ушах Лены. В четвёртом лежал платиновый браслет с сапфирами и старым фамильным клеймом. В пятом — бриллиантовая брошь в виде северной звезды.