Реликтомант. Дилогия (СИ). Страница 3

Я подошёл ближе, потянул носом и пожалел.

Железо и кислая гниль. Кровью тут пахло, и не первой свежести, с бойни знакомый дух. Ею и рисовали. Крови ушло много.

А по лучам звезды стояли столбы. К столбам были привязаны люди.

Живых я насчитал с десяток и сбился. Большинство обвисло на верёвках без памяти. Одна девчонка в разодранном платье ещё держалась на ногах. Увидела меня и замычала сквозь кляп, забилась.

Булыч зарычал в голос.

Я перехватил топор поудобнее.

Ну, здравствуй, новый мир. Гостеприимный, ничего не скажешь.

Глава 2

К столбам я пошёл не сразу.

Сперва постоял, послушал. Мало ли, вдруг те умельцы, что развели тут всю эту красоту, ещё топчутся где-то поблизости и любуются на дело рук своих. Но площадь была пуста, если не считать привязанных, а Булыч, хоть и рычал не переставая, смотрел не по сторонам, а вниз, на бурую звезду под ногами, будто она живая сама по себе и может при случае куснуть.

Девчонка в разодранном платье мычала и дёргалась, не сводя с меня глаз. Из всех она одна ещё держалась на ногах и, судя по осмысленному взгляду, соображала. С неё я и начал.

— Тихо. Свои, — сказал я, хотя какие мы с ней свои, это, положим, ещё вопрос.

Перед тем как помогать, я долго не думал. По какой бы причине людей так не развесили, а подобные методы я в любом случае не одобрял. Да и на разбойников-рецидивистов они не походили.

Кляп девице затянули на совесть, узел я поддел кончиком ножа и распустил. Верёвки на запястьях оказались добрые, пеньковые, в палец толщиной, так что резал я их в три приёма и всё косился, не пережали ли ей руки насмерть.

Не пережали. Кисти были в ссадинах, на левом предплечье виднелась рана, длинная и уже подсохшая по краям, но крови она в своё время отдала прилично. Кто-то возил по этой руке чем-то острым, и не один раз.

Освободившись, девчонка не кинулась мне на шею, не разрыдалась и не осела в обморок, чего я, признаться, немного опасался. Вместо этого она отступила на шаг, выпрямилась, насколько позволяло измотанное тело, и присела в некое подобие поклона.

— Приношу вам свою глубочайшую благодарность, — выговорила она, и голос дрожал, а слова она подбирала так, будто нас минуту назад представили друг другу на балу. — Элеонора Амалия Генриетта фон Эшенбах, дочь и наследница дома Эшенбахов, к вашим услугам.

Час от часу не легче. Стоит по колено в чьей-то засохшей крови, в платье, которое впору выбрасывать, а титулуется так, что впору записывать.

— Эля, значит, — подытожил я.

Она осеклась на полуслове. Приоткрыла рот, явно намереваясь поправить наглеца, но так ничего и не нашлась сказать. Похоже, за всю её жизнь никто ещё не проделывал с её именем такого варварства, и оно застало барышню врасплох крепче, чем это могли бы сделать любые разбойники.

— Никифор, — представился я, пока пауза не затянулась. — Или просто Ник, если длинно. Церемонии потом, сейчас не до них.

Тут её взгляд наконец сполз с меня на Булыча, и с барышней приключилась новая беда. Она попятилась, вжалась спиной в столб, к которому только что была привязана, и вскинула перед собой руки, будто мой пирожок на коротких лапах вот-вот кинется рвать ей горло.

— Демонический пёс, — прошептала она белыми губами. — У них… у них у всех такие обрубленные хвосты. Боги, вы привели с собой демона!

Булыч, к слову, в этот миг сидел и с интересом изучал незнакомую девушку, слегка наклонив голову, отчего вид имел до крайности глупый и умилительный. Гроза дворов. Демон из преисподней. Ну-ну.

И хвост у него, кстати, не обрубленный. Он с таким родился. Дочка, когда дарила, с гордостью заявила, что это бобтейл. Стандарт породы.

— Булыч, место, — велел я. Пёс с явным недовольством вздохнул, но команду выполнил и улёгся, положив морду на лапы. — Никакой он не демонический. Порода такая. Корги. Хвост ему таким при рождении выдали, я тут ни при чём.

Кажется, слово «корги» ей ничего не сказало, но послушный пёс сказал многое. Плечи у неё чуть расслабились и слегка опустились.

И тут до меня дошло. Демоны, стало быть.

— Погоди-ка. Демоны у вас что, всерьёз? — переспросил я. — Настоящие?

Вопрос она пропустила мимо ушей, будто я поинтересовался, мокрая ли вода. Вместо ответа она рванулась ко мне, схватила за рукав здоровой рукой и потянула к соседнему столбу.

— Прошу вас, умоляю, освободите сначала моего брата. Михаэль Фридрих фон Эшенбах, наследник рода. Он сильный, он поможет, только освободите его скорее, он ранен в голову.

— Мишу, значит, — автоматические перевёл я для себя очередное помпезное имя на человеческий язык, кивнул и пошёл к столбу.

На этот раз она даже не поморщилась. Не до того ей было.

Миша производил впечатление. Даже так, обмякнув без памяти на верёвках, с запёкшейся коркой на виске и повисшей головой, он был из тех парней, при виде которых сразу прикидываешь, чем таких можно уронить, если что.

Плечи такие, что в стандартный дверной проём разве что боком протискиваться. Руки как у меня нога. На таком любые путы смотрелись недоразумением, и я вполне понимал тех, кто перед закланием предпочёл на всякий случай приложить его по темени чем-то тяжёлым.

Резать верёвки на нём было делом долгим. Я подхватил его, когда он начал заваливаться, кое-как сволок наземь и привалил к столбу, чтобы дышалось ровнее. Потом полез в сумку.

Нашатырь я держу в аптечке с незапамятных времён и, к слову, впервые пустил в ход по прямому назначению. Свернул пробку, поднёс к носу богатыря.

Действие было незамедлительным. Миша дёрнулся, взревел что-то нечленораздельное, попытался вскочить и чуть не приложил меня лбом, но я такие штуки предвидел и вовремя отстранился.

— Спокойно, герой. Свои. Сядь, дай голову посмотрю.

Как ни странно, он послушался. Сел, помотал башкой, огляделся мутным взглядом, нашёл глазами сестру и, убедившись, что жива, сразу успокоился.

Рана на виске оказалась пустяковой на вид и щедрой на кровь, как большинство ран на голове. Я промыл её из фляги, приложил бинт и, пока возился, потихоньку тянул из брата с сестрой их историю. Так оно всегда сподручнее. Человек, которому обрабатывают рану, разговаривается охотнее и врёт меньше.

Картина складывалась знакомая до зевоты, из тех, что и в нашем мире на каждом углу, только декорации другие.

Родню под нож подвёл свой же. Двоюродный дед их отца, лорд Эдвард. По словам Эли, он оговорил всю семью на суде, подсунул судьям поддельные бумаги, а имение и титул прибрал к рукам. Самих Эшенбахов приговорили к изгнанию.

— Куда изгнали, туда, надо понимать, мы с вами и попали, — заметил я, затягивая узел на повязке. — Что за место такое чудесное?

— Порченые земли, — тихо ответила Эля. — Те, которых коснулись набеги. Или мор. Ссылка сюда — это фактически то же, что и казнь. Потому и связали. И ритуал… — она кивнула на пентаграмму.

Спрашивать, что за набеги, я пока не стал, потому что она сама, торопясь и глотая слова, добавила то, ради чего, собственно, и стоило её слушать.

Набег будет сегодня. На закате. Часа через два, если по солнцу.

Вот это уже интересно. Гораздо интереснее всех лордов Эдвардов на свете.

Эля, едва выговорив про закат, окончательно раскисла. Заметалась глазами, стиснула здоровую руку в кулак и выпалила первое, что пришло в голову:

— Надо бежать. Прямо сейчас, пока светло, надо уходить отсюда как можно дальше.

— Далеко ли убежим? — поинтересовался я, не отрываясь от повязки. — В город вам, как я понял, нельзя. Тут одиннадцать душ по столбам развешаны, и я что-то не вижу, чтобы они рвались бежать. На своих двоих их таскать будем?

Она поникла. Плечи опустились, кулак разжался.

— Нет. Не убежать, — призналась она едва слышно. — Тем более что это моя кровь. — Она кивнула на звезду. — Пока она пролита, нас найдут где угодно. Хоть на краю света.

Помолчала, собираясь с духом, и произнесла то, что, видимо, считала благородным: