Партизан. Партизанская зона (СИ). Страница 25

— А ну, разошлись! Дайте пройти, кому говорят! — раздался резкий, властный женский окрик.

Расталкивая бойцов, к носилкам пробилась Марыська, а следом за ней спешила перепуганная Нина. Марыська с ходу упала на колени с другой стороны носилок.

— А ну, отвернулись все! — рявкнула она на столпившихся мужиков, берясь за ворот изодранной гимнастерки Лизы.

Марыська бросила на меня мрачный, красноречивый взгляд — мол, и тебя это тоже касается, отвернись. Но я посмотрел на нее так горько и непреклонно, что она мгновенно поняла: спорить бесполезно, я не сдвинусь с места. Фельдшер только поджала губы и ловкими, привычными движениями распахнула ткань, не обращая внимания на запекшуюся кровь.

— Плохо дело, — констатировала она, оглядывая воспаленные, сочащиеся желтоватым гноем края раны. — Заражение пошло. Нина, бегом в санчасть! Готовь кипяток, чистые бинты. Достань стрептоцид, у нас там на самом дне пара порошков оставалась. И спирт тащи!

Партизаны вновь подхватили носилки, понесли к санитарной землянке. Я, опираясь на костыль, тяжело похромал следом. Страх парализовал все чувства, оставив вместо них лишь холодную, пульсирующую сосредоточенность. Я просто брел за покачивающимися носилками, глядя перед собой не отрываясь, и наглухо запретил себе даже допускать мысль, что мы можем ее потерять.

Когда Лизу опустили на наскоро набросанный лапник, прикрытый плащ-палаткой, я уже был рядом. Марыська без промедлений начала обрабатывать рану. Лиза тихо застонала в беспамятстве, заметалась. Я машинально перехватил ее горячую, влажную от пота руку, крепко сжал в своей ладони. В груди от волнения всё буквально выкручивало. Сейчас я бы не раздумывая подставил себя под пули или отдал собственную руку под нож без наркоза, только бы перелить в нее свои силы, заставить дышать спокойно. Вытянуть ее, поставить на ноги любой ценой.

Внезапно Марыська подняла на меня колючий, пронизывающий взгляд. Окинула с ног до головы, задержавшись на моей ноге, на которой вновь проступала свежая кровь от резкого падения на колени.

— А ты чего тут встал над душой? — рыкнула фельдшер. — Сам такой, что краше в гроб кладут. Нина! Обработай командиру Дронову ногу, пока он тут в обморок не рухнул.

— Там… Ему же, там ведь шить, наверное, надо… — нерешительно промямлила девушка, испуганно глядя на мою пропитавшуюся кровью штанину.

— Оставьте, — резко отмахнулся я. — Сначала ее вытащи. Моя рана подождет.

— Я сказала — Нина займется! — жестко отрезала Марыська. — Зашивать потом буду, как с ней закончу, а пока пусть хоть промоет и тугую повязку наложит, чтоб ты кровью не истек у меня на глазах!

Пришлось опуститься прямо на землю, чтобы не путаться под ногами. Я расстегнул ремень и кое-как спустил задубевшие от крови штаны, обнажая бедро. Нина суетливо принялась за перевязку, тихо ахая от вида глубокой, рваной раны, а я, до скрежета стиснув зубы, просто смотрел на Лизу, не отрывая взгляда от ее заострившегося лица.

Когда Нина наконец туго перетянула мне ногу бинтами, я невольно вновь потянулся к руке Лизы. Осторожно обхватил тонкое запястье — мне нужно было просто чувствовать биение ее пульса. Этот слабый, но упрямый ритм под моими пальцами был сейчас единственным, что удерживало меня на краю здравого смысла.

И тут боковым зрением я уловил движение. У входа стоял Белый. Его цепкий, немигающий взгляд был устремлен прямо на мои пальцы, сжимающие запястье Лизы. Это сработало хлеще любой оплеухи, мгновенно срывая пелену с рассудка.

Я — командир. Суровые законы партизанского леса не прощают сантиментов. Для отряда я обязан быть кремнем, беспристрастным вожаком, для которого нет ничего личного. Как только бойцы почуют, что командир потерял голову и готов послать людей на убой ради одной девчонки — всё, конец дисциплине. Никто не имеет права видеть, как меня сейчас ломает изнутри.

Я заставил себя медленно разжать оцепеневшие пальцы и отпустил ее руку. Опираясь на костыль, с трудом поднялся, проигнорировав пульсирующую боль в свежеперевязанном бедре. Натянул на лицо привычную маску непроницаемого спокойствия.

Белый молча кивнул в сторону выхода. Я похромал за ним.

Мы отошли на несколько шагов вглубь лагеря, растворяясь в ночном полумраке. Белый неторопливо достал кисет, свернул самокрутку, чиркнул трофейной зажигалкой. Затянулся, пряча глаза за сизым дымом.

— Устав, да и суровый наш быт, таких привязанностей не терпят, — голос Белого звучал размеренно, но очень веско. — И знаешь почему? На войне голова должна быть холодной. Дашь слабину, пожалеешь одну — весь отряд положишь. По законам военного времени должен я вас по разным углам развести. Чтоб дисциплину не разлагали.

Я хмуро кивнул.

— Знаю. Сам бы за такое с любого три шкуры спустил. Командир себе не принадлежит.

Белый невесело усмехнулся, взглянул на меня и замолчал. Проследив за его взглядом, я увидел, как от скрытого земляного очага к санитарной землянке торопится Нина. В руках она несла котелок, от которого в ночной сырости валил густой пар. Я смотрел на этот белый шлейф и до побеления костяшек сжимал кулаки: раз понесли кипяток, значит, Лизу прямо сейчас пытаются вытащить с того света.

— Но мы в лесу, а не в казарме, — уже мягче добавил Белый. — И я не слепой. Смерть каждый день перед глазами, жить хочется… всё понимаю. Но заруби на носу: она для тебя в первую очередь — боец. А ты ее командир. Держи себя в руках.

Он бросил окурок под ноги и тяжело вдавил его каблуком сапога в сырую землю.

— А за Алеся — отдельное спасибо, — он поднял на меня взгляд. — Мы ж его заочно похоронили уже. Я как его живым увидел — глазам не поверил. Дед Макар потом рассказал, как вы с псом его вытащили…

Я мотнул головой, отмахиваясь от похвалы.

— Не до того сейчас. Крысу нам искать надо. Того, кто схрон немцам сдал. Сами они на него выйти не могли — навели. Окруженцев этих новеньких, Трофима с Николаем, надо бы по-хорошему в оборот взять. Я с ними говорил, конечно… Трофим вроде мужик надежный, а вот Николай — скользкий какой-то. Да и вообще за всеми приглядывать надо. С дедом Рыгором и Макаром переговорите, они как раз за денисовскими присматривают, там тоже народ разный. Не хватало еще, чтоб эта гнида немцев сюда привела. Особистов на каждого не напасешься, самим копать придется.

Я сделал паузу, в упор посмотрев на командира.

— И если позволишь, за Филипком твоим я все же присмотрю, проверочку ему устрою. Не обессудь. Если я не прав — извинюсь, но пока лично каждого не перетрясу, наизнанку не выверну — не успокоюсь. Гниду я найду.

Белый коротко хмыкнул, окинув меня долгим, оценивающим взглядом:

— Ты на себя сначала посмотри, следователь. В порядок себя приведи, сил наберись. Иди поешь, у котлов варево готово, а потом к Марысе топай. Она как раз с Елизаветой закончит и тебя зашьет. А уж после — спать. Лица на тебе нет, краше в гроб кладут.

Я мрачно кивнул, хотя прекрасно понимал: пока не буду уверен, что с Лизой всё в порядке, глаз сомкнуть не смогу.

— Завтра дел невпроворот будет, — продолжил Белый, возвращаясь к деловому тону. — Лагерь обустраивать по уму надо: землянки углублять, маскировку перепроверить, секреты расставить так, чтоб ни одна чужая душа к нам не подобралась. Так что давай, выполняй приказ. И не изводи себя раньше времени. Лекарств у нас, сам знаешь, почитай что и нет, но девчонка она крепкая. Выкарабкается.

Я тяжело кивнул и, перенося вес на костыль, захромал к полевой кухне, стараясь не тревожить простреленную ногу. На лес опускалась глухая ночь. Наш сухой островок посреди топких болот жил своей тихой, тревожной жизнью. Беженцы кучковались кто где. Настоящие землянки вырыть еще не успели, чернели только неглубокие котлованы, поэтому большинство устраивалось на ночлег прямо под открытым небом, набросав на землю елового лапника да какого-то тряпья. В темноте слышался приглушенный говор, кто-то тихо возился с обувкой.

Я даже не понял, чьи именно руки сунули мне помятый жестяной котелок с горячей похлебкой. Жидкий, сваренный с жестокой экономией бульон, в котором плавала горстка пшена да пара мясных волокон, пах так, что в мирное время я бы слюной захлебнулся. Но сейчас варево вставало поперек горла. Я тяжело опустился на поваленный ствол, на автомате хлебая кипяток деревянной ложкой, а сам не сводил глаз с брезентового полога санитарной землянки. Сидел, напружинившись всем телом, готовый сорваться по первому зову. Хотя прекрасно понимал: от меня сейчас не зависит ровным счетом ничего. Там, за куском старого брезента, шла своя битва со смертью, в которой я был абсолютно бесполезен. Оставалось лишь глотать безвкусную жижу и отчаянно верить, что она справится.