Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 48

— Этот — шелковый? — усмехнулся я. — Не дождемся, Сергей Иванович. Упертый он, что твой баран — скорее помрет.

— Может, и помрет, конечно. А побитому моря все равно не удержать. Разве что по Регламенту, государевым слугой. — Полоцкий огляделся по сторонам и продолжил: — Сам к нам придет и слово даст, никуда не денется.

Я только вздохнул. Может, и не зря император рассудил, что младшим чинам лишнего знать не положено. Так бы за русалку дрался. Ну и за голову свою дурную — для Отечества цена небольшая. А тут, получается, государственной важности дело, а не абы что. Целого морского хозяина под Регламент подвести, чтобы впредь вел себя прилично, и наш, человеческий, закон соблюдал, а не свой собственный.

Верно его высокородие сказал — проиграть никак нельзя.

— Первый исход, значит… — повторил я. — А второй, Сергей Иванович — имеется?

— Имеется, Петр. Только тебе он не понравится. — Полоцкий снова полез в коляску. — И чтобы его не случилось, надобно и о защите подумать.

Он вытащил из-под сиденья небольшой мешок, развязал горловину, и внутри тускло блеснуло. Даже в сумерках было видно, что кольца чищены одно к одному. И промаслены — ружейной смазкой пахнуло, как из цейхгауза.

Кольчуга оказалась тяжелой — полпуда, не меньше. Я поднял ее над головой и кое-как нырнул внутрь. Зацепился волосами, выругался, но потом Полоцкий потянул — и холодное железо легло на плечи поверх сорочки. В груди оказалось впору, как на меня делали, а вот рукава до локтя чуть не доставали. Прежний хозяин, надо думать, был пониже.

Я подпрыгнул на месте, и кольчуга отозвалась звоном.

Потом покрутился на месте, и вдруг обнаружил, что рядом с Полоцким стояла Лада — пришла, видимо, пока мы возились. Армяк Тойво волочился за ней по песку, как шлейф, а в руках был мой сюртук, сложенный вчетверо.

— Брось куда-нибудь, — улыбнулся я. — У меня теперь вон какая одежка. Железная.

Лада взглянула на кольчугу. Протянула руку, тронула кольца на груди кончиком пальца и тут же отдернула, словно обожглась. Потом положила сюртук на сиденье коляски, рядом с палашом, и аккуратно разгладила ладонью. Постояла еще мгновение, поклонилась мне вдруг — глубоко, считай, в пояс — и пошла обратно к берегу, на ходу подбирая полы армяка.

Полоцкий хмыкнул, но ничего не сказал — вместо этого снова полез в мешок и достал широкий ремень из кожи.

— Подпоясать кольчугу надо, чтобы вес на плечах не лежал. — Пояснил он, оборачивая меня. — Она заговоренная, но тяжесть-то никуда не денешь.

— Заговоренная? — Я приподнял бровь. — Тоже от Игната Карловича?

— Нет. Это моя.

И больше Полоцкий ничего не сказал. Да и не надо было, пожалуй — и так ясно. Такие кольчуги уже бог знает сколько лет не делают, да и не носит их никто.

С тех самых времен, когда еще без ружей воевали.

— Славная броня.

Кряжистый силуэт с сетью на плечах стоял в полумраке у кромки воды. Та не выдала хозяина — не плеснула, когда выходил, и даже Полоцкий его, похоже, не услышал.

— К ней и меч подходящий нужен, — продолжил водяной. — А не эти сабельки.

Он махнул рукой, и из залива показались двое утопленников. Они волокли что-то небольшое, но, видимо, тяжелое — длинный узкий ящик. Не успел я как следует разглядеть, как они опустили ношу к ногам хозяина и отступили обратно в воду.

Я подошел поближе, и Полоцкий шагнул следом, на ходу подхватив трость.

Ящику — сундуку, точнее — на вид было больше лет, чем Петербургу. Дерево почернело и стало гладким, как камень, медные уголки позеленели, а петли проржавели насквозь. Когда водяной опустился на колено и откинул крышку, скрипнуло так, что морской хозяин у себя на дне проснулся.

Ну и правильно. Я не сплю — и он пусть ворочается, остолоп трехаршинный.

Внутри на истлевшей коже покоился меч с широким клинком. Дол на всю длину, перекрестье короткое и прямое, рукоять на одну ладонь, обмотанная темным. Навершие будто кулак, и нигде ни пятнышка ржавчины, хотя на дне меч лежал, наверное, со времен, когда даже Москвы еще не было. Сталь ровная, словно ее вчера из кузни вынесли, но серая, без всякого блеска.

Не для красоты делали — для дела.

Я присел на корточки и тронул лезвие пальцем. Легонько, едва-едва, но на коже тут же выступила кровь, хотя боли я даже не почувствовал — до того острое.

— Хороший, — прогудел голос за спиной. — Точить не надо.

По мокрому песку протянулась огромная тень. Тойво подошел, встал за спиной и, наклонившись, принялся пыхтеть мне в ухо. Я поднялся, едва не заехав ему макушкой в нос, взялся за рукоять и вынул меч из ящика.

Он оказался неожиданно легким. Не тяжелее клыча, и сразу лег в руку, словно его под меня и делали. Я отступил на пару шагов, чтобы никого не зацепить, и взмахнул несколько раз: сначала из стороны в сторону, не спеша, потом сверху вниз — уже в полную силу.

И чуть не выронил.

Меч летал как пушинка, но там, где удар закончился, вдруг будто налился свинцом. Стал впятеро тяжелее, и только на миг. Я дернул руку, потянул за собой, и ударил по воздуху уже нарочно. Снова то же самое: наверху клинок почти ничего не весил, однако вниз упал, как молот на наковальню.

Клыч так не умеет. Скользит, режет, и рубить им надо с оттягом. А этот легок, пока не надо, но ударишь — и кость переломится, даже если под доспехом. То ли колдовство какое, то ли древний мастер знал свое дело получше нынешних.

Я рубанул в третий раз, и рука уже будто сама знала, где придержать, а где отпустить.

— Самого князя Олега меч, — тихо сказал водяной. — Отдал за дорогу. С тех пор и храню. Вот уж не думал, что пригодится, а оно вон как вышло.

Того, Вещего? Который щит на ворота Царьграда прибил? Так этому клинку лет, получается… даже думать страшно.

— Дорогой подарок. Знаю я, кто делал. — В голосе Полоцкого на мгновение прорезалось что-то подозрительно похожее на зависть. — Таких на весь свет и пяти не наберется. Тут не в одной стали дело… Этот и бери, Петр. Чешую на раз пробьет.

— Бери, — повторил водяной, хлопнув меня по плечу. — Мне все равно без надобности. Нам сталь в руках держать не положено, а тебе впору будет.

— Спасибо, батюшка, — ответил я. И еще несколько раз крутанул в воздухе клинком, который был старше самого государства Российского. — Ну, с таким инструментом кого угодно воевать можно.

— Инструмент-то хороший, — Полоцкий поморщился. — Только держишь ты его…

— А чего там держать? — Я пожал плечами, звякнув кольчугой. — Берешь да рубишь этого волосатого…

Водяной едва слышно усмехнулся — моя затея ему, надо думать, понравилась.

— Рубишь… А ну-ка дай сюда — покажу. — Полоцкий отобрал у меня Олегов меч и поднял глаза на небо, где над заливом все еще тлело рыжее с розовым. — Потом спать пойдешь.

— Да что-то не хочется, Сергей Иванович, — вздохнул я. — В гробу отосплюсь.

— Я тебе дам — в гробу. Бери палаш и становись.

Глава 24

Завтра на рассвете — так, кажется, сказал морской хозяин? Однако точный час, ясное дело, не назвал. Во-первых, потому что время, небось, считал годами, а во-вторых — попробуй разбери, встало уже солнце или еще нет. На небе тучи, хоть вчера и было ясно, и свет льется отовсюду разом.

Впрочем, какая разница? Если уж все равно проснулся — пора выходить.

Как говорят, перед смертью не надышишься. Да и выспаться получилось так себе, хоть Полоцкий и гонял меня по берегу всего часа полтора, не больше. Решил, видимо, что учить дурака все равно без толку — пусть лучше отдохнет.

Отдохнуть не вышло. Но усталости не было, голова ясная. Тело будто само знало, что его ждет, и набралось сил — знать бы откуда. На целые сутки беготни меня не хватит, но поединок, пожалуй, выдержу.

Да и с чего бы ему длиться долго? Морской хозяин на суше устает быстрее, так что тянуть не станет. Проткнет меня своей железкой — и дело с концом. Ну, или я его Олеговым клинком достану, если повезет. Как будет, так будет — чего тут думать?