Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 42

— Вижу, вы встревожены, душа моя. Что ж, позвольте все объяснить. — Барон улыбнулся уголками рта и повернулся ко мне. — Уверен, господину титулярному советнику тоже захочется послушать.

Мне еще как хотелось — раз уж самому догадаться не вышло.

— Дмитрий Аркадьевич отныне принадлежит нашему дому. Впрочем, вижу, вы и сами уже поняли.

Барон усмехнулся, и пальцы Лады на моем локте дрогнули. А Рагозин на нее даже не глядел — щурился из-под своего кружевного зонтика и переминался с ноги на ногу, будто только и ждал, когда это все кончится и можно будет уйти в тень.

— Двери храма для вас обоих закрыты и, боюсь, навсегда, — продолжил барон. — Мне искренне жаль. Но, к счастью, это не единственное место на свете, где можно скрепить ваш союз. В Германской империи вот уже без малого двадцать лет браки заключают не у алтаря, а в присутствии чиновника. Ни венцов, ни колоколов, только подпись и печать. Дом Фалькенхорст, смею заметить, имеет власть и по ту сторону границы. Так что никаких препятствий более не будет.

Барон снова развернулся ко мне, но я смотрел уже не на него. А поверх плеча, туда, где искрился залив — владение соседа-водяного — и среди серых военных громадин стоял на якоре пароход с одной трубой. И ветер будто нарочно развернул флаг на корме.

Три одинаковых полоски вдоль: черная, белая и красная. Немецкий торговый флот.

Вот вам и законы государства… Российского. Разумеется, их нарушать никто и не думал. Его превосходительство просто увезет невесту туда, где действуют совсем другие.

Утром в гостиной он не сказал и единого слова лжи.

— Невеста станет законной супругой Дмитрия Аркадьевича. — Барон чуть склонил голову. — До Купальской ночи, если я не ошибаюсь, еще девять дней. Уговор со всеми нам известной особой будет исполнен. И вы, Александра Ивановна, получите все, чего желали, когда выходили из реки.

Лада вздрогнула. Ее глаза на мгновение вспыхнули то ли надеждой, то ли радостью… И тут же погасли. Она смотрела на жениха, будто пыталась отыскать в его взгляде хоть что-то, важное и понятное ей одной — но так и не отыскала.

— Прошу вас, Александра Ивановна. — Барон развернулся в сторону катера. — Корабль уже стоит под парами, и заставить капитана ждать будет, пожалуй, невежливо. До Любека трое суток морем, а нам еще надлежит подготовиться к церемонии.

Лада не двинулась. Посмотрела на катер, на барона, на жениха, который медленно жарился в собственном вампирском соку под зонтом с кружевами — и потом куда-то вдаль, на чужую воду, способную унести ее прочь. Руку с моего локтя она так и не убрала, но и держаться толком не держалась.

Барон ждал. Улыбка на его лице никуда не делась, но в безжизненных глазах появилось то, чего не было прежде. И впервые за все время нашего знакомства я увидел, что его превосходительство теряет терпение.

— Право же, Александра Ивановна, вы меня разочаровываете. Уж не знаю, что вам успел сказать мой юный друг… — Он снова повернулся ко мне всем телом. — Но подумайте сами — что он вообще может вам предложить? Снова вернуться в реку? Никому не нужной бродяжкой, только теперь еще и без голоса. Вы этого хотите?

Ударил он не наугад. А точно, с расчетом, в самое больное. Нарочно напомнил, что случилось в тот день, когда примадонна императорской труппы сменила земную жизнь на судьбу русалки.

Лада вздрогнула всем телом, и плечи у нее опустились.

— В реке она нужна и без голоса. А вам? — Я шагнул вперед, закрывая ее собой. — Если Лада откажется сесть на этот чертов катер, вы, Дмитрий Аркадьевич — что станете делать?

Лада подняла голову и посмотрела на меня. Не искоса, как прежде, а прямо. И пальцы на моем локте сжались снова, на этот раз крепко, до боли.

Рагозин не ответил — только бестолково захлопал глазами. Посмотрел на меня, на Ладу, потом на тетку, будто искал подсказки. И, наконец, на барона. Тот едва заметно поморщился и вздохнул — видимо, новообращенный протеже успел его изрядно утомить.

— Довольно! — Барон чуть повысил голос — в первый раз на моей памяти. — Дмитрий Аркадьевич, проводите невесту в катер. Кажется, Александра Ивановна не в себе.

— Пошли, Сашка, — буркнул Рагозин и протянул руку.

Сказал, как говорят собаке у порога, и смотрел он не на Ладу даже, а как и прежде — на барона. Будто хотел спросить — правильно? Но она все равно шагнула навстречу. Целый год ходила на этот голос и отвыкнуть, видимо, не успела.

Я не стал удерживать — от такого, пожалуй, только хуже будет. Пальцы соскользнули с моего локтя, и Лада сделала шаг, за ним второй. Но потом все же остановилась, оборачиваясь.

Глаза у нее блестели, по щеке катилась слеза. А вокруг вдруг стало тихо. Дамы у соседнего катера перестали улыбаться, офицеры смолкли и смотрели в нашу сторону, и даже торговка с пирожками поставила свою корзину на гранит. Слушать они нас, может, и не слушали, однако чутье на бесплатное представление людей не подвело — и теперь все до единого ждали, чем оно закончится.

— Пошли, кому сказано. — Рагозин нетерпеливо дернулся, будто даже держать руку под солнцем ему было больно. — Нечего тут дурить!

Лада отпрянула и попятилась обратно ко мне.

— Кажется, она не хочет никуда идти. — Я неторопливо расстегнул нижнюю пуговицу сюртука — ровно настолько, чтобы успеть взяться за «кольт», случись что. — Вы ведь не собираетесь тащить ее силой, Дмитрий Аркадьевич?

— Ты это, Булатов, не дури. — Зонтик в руке перестал дрожать. — Враз шею сверну!

Особой уверенности в голосе я, впрочем, не услышал. Даже под солнцем силы у Рагозина теперь было впятеро против моей, однако револьвер — штука серьезная, и получить пулю из чистого серебра между глаз его благородию, надо думать, не хотелось совершенно.

Так и застыли. Я, барон, Рагозин под своим дурацким зонтиком, а между нами Лада, бледная и с мокрыми щеками. И неизвестно, сколько бы мы так еще стояли, не вздумай Елизавета Генриховна подать голос.

— Да как вы смеете, Петр Алексеевич! — выкрикнула она на всю пристань. — Сашенька не ваша невеста, и никогда ею не будет!

Голос у старухи сорвался на последнем слове, тонко и жалобно. Свободной рукой она схватилась за грудь, будто ей вот-вот сделается дурно, и публика вокруг разом подобралась. Кто-то ахнул, двое офицеров у соседнего катера переглянулись, и один из них уже шагнул в нашу сторону.

А Елизавета Генриховна смотрела на меня поверх кружевного платочка, который успела выудить откуда-то — не иначе из рукава. И глаза у нее были сухие, холодные и очень довольные. Прямо как у кошки, которая наконец сумела загнать в угол незадачливого мыша и вот-вот им отобедает.

— Оставьте нас в покое сейчас же, вы, подлец! — Голос ее задрожал еще жалобнее. — Клянусь, будь я мужчиной — непременно вызвала бы вас на дуэль!

Одно-единственное слово подействовало на флотских, как красная тряпка на быка. Офицеры двинулись к нам. Сразу трое, а за ними и матросы, на ходу засучивая рукава. Толпа расступалась перед белыми кителями, и желающих встать на мою сторону в грядущей расправе в ней, очевидно, не наблюдалось.

Старая дама в слезах, барышня в слезах. Сначала дадут в зубы, а уж потом, может, и спросят — когда катер уже уплывет к рейду. И помощи ждать неоткуда. Тойво с Полоцким будут бог знает когда, «кольт» не достанешь. Будь при мне монета водяного, швырнул бы ее в залив, пожалуй, а там… Только монеты нет, у хозяина осталась.

Зато кое-кто другой — имеется.

— Простите, сударыня. — Я шагнул к Ладе. — Клянусь, это ради вашего же блага!

Когда я схватил ее за руку, ко мне бросились со всех сторон — и флотские, и кто-то из гражданских, и, кажется, даже Рагозин с зонтиком. Но я все-таки оказался быстрее: подхватил Ладу — легко, будто пушинку — развернулся, скользнул к ступеням, отпихнув плечом какого-то мужика.

И швырнул ее в воду.

Глава 21

Плеснуло знатно: брызги долетели, кажется, до самого катера. Одна из дам визгнула, торговка опрокинула корзину с пирожками, и вся пристань разом загудела, как потревоженный улей.