Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 35

Старичок, значит… Теперь понятно, что за старичок. Уж не знаю, по какому поводу, однако вчера в гости к племяннику Елизавета Генриховна пожаловала не одна.

— Петенька! — Она всплеснула руками и даже чуть приподнялась с дивана. — Голубчик, да как же вы кстати. Вот уж кого рада видеть!

— Доброе утро, друг мой. — Барон чуть склонил голову. — Признаться, мы ждали вас не раньше ужина.

Ждали?.. Впрочем, чему удивляться. Его превосходительство наверняка с самого начала знал, что я рано или поздно соображу, зачем вампирскому дому понадобилась удравшая невеста. И уж тем более знал, что Полоцкий вряд ли одобрит его махинации — и все же не постеснялся обратиться за помощью. А значит…

Додумать я не успел — на меня буквально налетел Рагозин.

Только что он стоял у окна, щурясь от тонкой полоски света между шторами — и вдруг оказался рядом. Так проворно, будто шагнул через всю комнату разом, и я едва успел заметить, как он это сделал.

— Булатов! Милости прошу, Петр Алексеич, милости прошу!

Рагозин протянул руку. Но ответного жеста дожидаться не стал, а вместо этого вдруг обнял меня — так, что ребра хрустнули — чуть приподнял и тут же отступил на пару шагов. Пожалуй, еще резвее, чем подскочил.

Выглядел он, надо сказать, получше, чем позавчера. Сбрил щетину на подбородке, рубаху сменил на сорочку и даже причесался. Вот только дергался теперь так, будто его подвесили, как марионетку, и кто-то сверху тянул за все нитки разом.

Нервничал, надо думать. К тетке Рагозин наверняка уже давно привык, но барон-то рангом повыше будет — тут и не такой задергается. А если его благородие вдобавок со среды не просыхал, то и подавно.

— А вы к нам по делу? Неужели нашлась наша Сашенька?

Елизавета Генриховна подалась вперед, и в голосе у нее было столько интереса, что я на миг даже почти поверил, что она от всей… ну, что там у вампиров заместо души? — беспокоиться о сбежавшей невесте.

— Увы, порадовать вас мне нечем. Я здесь по иному делу. — Я повернулся к барону. — Сергей Иванович намеревался посетить вас сам, Александр Людвигович, но раз уж мы встретились, считаю своим долгом передать его пожелание. И от имени руководства Особого отдела настоятельно рекомендую вам воздержаться от исполнения ваших… замыслов. Каковы бы они ни были.

Я нарочно говорил без подробностей, чтобы не сболтнуть лишнего. Что бы ни задумал барон, Рагозина во все это наверняка не посвятили. Тот, впрочем, меня и вовсе не слушал, и вместо этого зачем-то продолжал ходить из стороны в сторону.

— Можете не стесняться Дмитрия Аркадьевича, друг мой. — Мне показалась, что барон едва слышно усмехнулся. — Нам более нечего от него скрывать.

Рагозин замер.

Впервые с той минуты, как я вошел, он стоял на месте — посреди комнаты, поперек желтой полосы из щели в шторах. Там света было чуть больше, и я наконец увидел то, чего не разглядел, пока несостоявшийся Ладушкин жених метался по углам.

Его лицо изменилось. Загар остался прежний, но из-под него проступала бледность, которой у человека такого сложения и здоровья попросту неоткуда было взяться. Глаза щурились от света, но так и не моргнули ни разу. Я смотрел и считал про себя до десяти, а потом и до двадцати — ничего.

Грудь под расстегнутым воротом сорочки не поднималась.

— Полагаю, вы уже все поняли, друг мой. У нас это называется Wandlung. — Барон ввернул слово на родном языке — видимо, на русском ничего похожего попросту не имелось. — Дмитрий Аркадьевич согласился обратиться сам, по доброй воле. Все было совершено по законному праву дома Фалькенхорст и в полном соответствии с Регламентом. Честь племяннику оказала Елизавета Генриховна.

Старуха поклонилась мне, не вставая с дивана. Коротко и чинно — будто на именины пожаловала.

— Сам! — Рагозин хохотнул и закивал — так же нервно и суетливо, как только что носился по гостиной. — Сам пожелал, Петр Алексеич, никто не неволил!

Вот же ж… Я едва удержался, чтобы не выругаться вслух. Тут и дурак поймет, что визит кого-то из Конторы для барона сюрпризом не стал. Старый кровосос готовился заранее. И не на шаг вперед он меня просчитал, а на как бы не на все десять.

Вот только что задумал — хоть убей, не пойму. Вампира с русалкой ни в одной церкви не обвенчают, даже если добыть разрешение у самого митрополита — вместо архиерейского. Ей на порог не зайти, а жениху, выходит, теперь тоже — тетушка постаралась зубками своими, дай ей бог здоровья.

— Что ж, в таком случае, полагаю, предупреждение его высокородия Сергея Ивановича несколько… запоздало. — Я постарался натянуть на физиономию невозмутимое выражение, однако получилось, надо думать, не очень. — Дмитрий Аркадьевич теперь и сам не вполне живой. Едва ли им с невестой суждено обвенчаться.

— Вы совершенно правы, друг мой. — Барон кивнул и улыбнулся — уголками рта, без всякого веселья в глазах, которые, как и прежде, не двигались. — В силу их природы подобный союз попросту невозможен. Так что ни вам, ни Сергею Ивановичу беспокоиться не о чем.

— Кроме того, что вы обратили человека, — проворчал я. — Полагаю, исключительно в собственных целях.

— Вы желаете в чем-то меня обвинить, Петр Алексеевич? Если так, извольте выражаться яснее. А если нет, лучше и вовсе промолчите.

Барон не повысил голоса, но в гостиной тут же стало еще чуть холоднее, хотя, казалось — куда еще-то? Продолжил он, впрочем, куда мягче — уже без металла в голосе.

— Елизавете Генриховне стоило немалых трудов получить дозволения у главы нашего дома. Вечная жизнь, друг мой… Неужели вы сами отказали бы в подобном даре тому, кто вам дорог? — Барон на мгновение смолк и закончил еще вдвое тише, почти шепотом. — Скажем, Наталье Георгиевне?

Я стиснул зубы так, что в ушах зазвенело. Пальцы сами сжались в кулак, и я лишь усилием воли вышвырнул из головы мысль, что серебро в барабане «кольта» годится не только против волколаков. Упокоить древнюю тварь из револьвера, пожалуй, не выйдет, но я бы сейчас с искренним удовольствием проделал в голове его превосходительства здоровенную дырку.

Наталья Георгиевна. По имени-отчеству, будто знакомую назвал. Впрочем, так оно в каком-то смысле и было — барону наверняка передали все, что бабушка годами рассказывала своей давней подруге за чаем. Про внука, про пенсию, что осталась от деда, про больные колени… Старая вампирша знала немало.

И в дом ее наверняка приглашали не раз.

— Отказал бы, ваше превосходительство. Бабушка моя — женщина набожная. — Я заставил себя улыбнуться. — Едва ли ей нужна вечность, если придется вздрагивать от колокольного звона.

— Булатов, до чего ж ты скучный. Аж тоска берет! — Рагозин поморщился… И вдруг подскочил к барону. Самым натуральным образом — сиганул к креслу как бы не через полкомнаты. — А можно… Можно я его на дуэль вызову, Александр Людвигович? Он ведь даже если в сердце попадет — мне ж все равно ничего не сделается, так, получается?

Злости в голосе не было ни на копейку — одно озорство. Глаза Рагозина горели, как у мальчишки, которому подарили новое ружье и не пускают пострелять. Спинка под его пальцами хрустнула, и в кулаке остался кусок резного дерева с завитушкой. Рагозин уставился на него, потом на меня, и снова захохотал.

— Видал⁈ — Он потряс обломком. — Нет, ты видал, а? Я ж не жал даже!

— Закрой рот, — сказал барон.

Два слова, и не громче прежнего. Но воздух в гостиной тут же сделался густым, как кисель. Полосы света в щелях штор потускнели, будто солнце за окном заволокло тучей. Рагозин не просто смолк, а подавился, закашлявшись, а потом отошел на пару шагов и опустился в кресло напротив. Не сел даже, а свалился, словно ноги вдруг устали от непрерывных метаний по гостиной и подкосились.

На мгновение я увидел барона другим. Не старика с седыми баками, а то, что сидело внутри и носило тело якобы помершего почти десять лет назад банкира и благотворителя, как сюртук.

А потом все кончилось — свет в щелях снова пожелтел, откуда-то зажужжала муха, а во дворе залаяла борзая. Барон сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и едва заметно морщился, глядя на Рагозина. Прямо как любитель верховой езды, запоздало сообразивший, что купленная за три цены лошадь оказалась с норовом и без ума.