Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 33

— Все равно не пойму, — пробормотала Лушка у меня из-под мышки. Голос у нее уже почти не дрожал. — Кто ты такой хоть, скажи. Может, как русалка эта твоя — силу на что-нибудь выменял?

Вопрос, если подумать, совсем не глупый. Даже наоборот.

Что я теперь другой — и так давно уже ясно, тут и совсем дурак поймет. Может, человек, может, не совсем, но уж точно не прежний. Не мерзну, в темноте вижу не хуже кошки. Чутье такое появилось, что ни у какого другого сыскаря нет. И сила в руках. Не как у Тойво, ясное дело — подкову не сломаю. А вот согнуть… Может, и согну. Надо, кстати, попробовать.

Но это все так, мелочи. А вот мертвая вода — уже не шутки. Я ведь даже не почуял ничего, только в ботинках хлюпало. А любой другой на моем месте…

Я покосился на Лушку. Она так и сидела, уткнувшись мне в плечо, и спрашивать я не стал. И так ясно: нормальный человек помер бы, и дело с концом.

Только задаром такого не бывает. Русалка к воде привязана, вампиру в церковь не войти, волколак в полнолуние дуреет, особенно если молодой и глупый. Домовому со двора дороги нет. Что же тогда с меня взяли?

Позавчера, пока шагали через лес к стройке, я уже все это в голове перебирал. Вспоминал, как худо мне стало в коляске по дороге в Лахту, и что леший говорил. И по всему выходило, что привязан я теперь к Петербургу, не отпускает город. Цепочка, конечно, длинная — не то что у домового — и даже тянется, как резина, только конец у нее все равно имеется.

Такой вот, видимо, уговор. Знать бы только, с кем. И почему меня никто не спросил.

Хотя как тут спросишь, если господин сыскарь… скажем так, не совсем в уме.

Перед глазами снова встала Сенатская. Старик с потертым саквояжем шевелил губами над своими бумагами, а на камнях у его ног лежало тело. Лежало и не двигалось, и грудь под разодранной шинелью не поднималась.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение — да так, что Лушка встрепенулась.

— Ты чего, благородие?

— Да… неважно, — отмахнулся я.

Спросить бы у нее, конечно, раз уж у Яги не успел. Только незачем: кладбище каждому показывает свое, и болтать об этом не положено. Так что мы просто сидели бок к боку, и дальше молчали, не притронувшись к пирогам.

Пока дверь не скрипнула, и в трактире не появился Полоцкий. Он остановился на пороге, по привычке оглядел зал, и вид у его высокородия, надо сказать, был такой, словно он тоже не ложился: сюртук помят, под глазами тени. Похоже, моя записка застала его еще в замке, и домой он так и не собрался.

— Вижу, вы время зря не теряете.

Полоцкий скользнул по нам взглядом, улыбнулся едва заметно, но сказать больше ничего не сказал. Однако Лушка все равно отпрянула, подобралась и тут же принялась поправлять платок, будто только что и не жалась щекой к моему плечу. Я тоже сел ровнее, но и только: вскакивать навытяжку перед начальством в хозяйских валенках было бы, пожалуй, совсем уж нелепо.

— Так точно, Сергей Иванович, не теряем. Колдунью отыскали. — Я подумал и добавил: — Правда, толку с того немного.

Полоцкий прислонил трость к стене и уселся напротив. Михаил Иваныч тут же вынырнул — и не из-за стойки, а прямо с кухни — молча поставил перед ним кружку с чаем и снова пропал.

— Немного? Это почему? — Полоцкий отхлебнул и поморщился — обжегся, видно. — Впрочем, докладывай. Сначала и поподробнее.

Поподробнее у меня не вышло — слишком уж длинная выдалась ночь. Да и начал я сразу с Яги, а потом чуть ли не сразу перескочил к тому месту, где хозяин Невы приложил меня спиной об избу, а я ему «кольт» под бороду сунул. Тут его высокородие приподнял бровь, но промолчал — однако подарок водяного рассматривал долго и разве что не принюхивался.

И никакого подвоха, видимо, не нашел.

— Значит, по уговору все чисто. — Полоцкий повертел монету в пальцах и протянул обратно. — Водяной себе лишнего не требует.

— Получается, так, — согласился я. — А на Иванов день срок истекает — двадцать четвертого числа. И тогда все вроде как само разрешится.

— Все, да не все. — Полоцкий побарабанил пальцами по столу. — Один вопрос лично у меня еще имеется.

Какой именно, я догадался и без подсказки.

— На кой ч… — Я осекся и оглядел зал. Чертей в трактире, по счастью, не оказалось, и даже господа из угла уже ушли. — То есть — зачем русалка вампирам понадобилась?

— Именно, Петр Алексеевич. — Полоцкий кивнул. — Они, конечно, господа воспитанные. И Регламент блюдут, как мы с тобой не блюдем, однако без своего интереса ничего делать не будут.

— Ну… Думается мне, им тоже русалочий голос понадобился. — Я потер подбородок. — Если уж сама Яга позарилась, то и вампирскому дому лишним не будет.

— Вот и я так рассудил. — Полоцкий отставил кружку. — Потому, собственно, и решил разобраться, что к чему.

— Узнали что-то у Владимира Федоровича? — оживился я. — Или шиши принесли?..

— Нет. Сам нашел. — Полоцкий расстегнул пару пуговиц на сюртуке и полез за пазуху. — Погляди-ка сюда, Петр Алексеевич.

Он извлек лист размером в четверть писчего и бережно, будто тот мог рассыпаться в руках, положил на стол между моей кружкой и блюдом с пирогами.

Старая бумага давно пожелтела и пошла бурыми пятнышками, а поперек тянулся старый залом. Даже не глядя на рисунок, я бы сказал, что ему где-то полвека, не меньше. С литографии вполоборота смотрела барышня, нарисованная карандашом.

Прическа, как в старину делали: букли на висках, остальные волосы подняты в высокий узел. Плечи открыты, рукава пышные. Под портретом мелким вычурным шрифтом, каким нынче уже не печатают, значилось: «Девица Иванова, первая певица Императорского С.-Петербургского театра».

— Чего это вы, Сергей Иванович? — Лушка вытянула шею. — Барышень с собой таскаете.

— Ну, это Петр Алексеевич у нас мужчина молодой, с тобой по кладбищам гуляет. — Полоцкий и бровью не повел. — А в мои годы сойдет и нарисованная.

Тойво за соседним столом тихонько фыркнул и закашлялся — видимо, чай в нос попал. Потом поставил кружку и, засопев, тоже потянулся посмотреть.

Я развернул портрет к себе. Барышня как барышня. На литографиях они все на одно лицо: глаза в пол-лица да шейка лебединая. Рисовальщики приукрашивают кто во что горазд, а тут еще и мода тех лет.

— А ты прическу ладонью прикрой, — посоветовал Полоцкий. — На букли не гляди. Только на лицо.

Я прикрывать не стал — и так увидел, наконец. Не какую-то одну черту, а все разом — лицо, шею, глазищи… Их, кстати сказать, и больше делать не надо было — природа-матушка сама постаралась.

Лада. Только еще та, прежняя, до того, как утонула.

— Видишь? Она самая, — кивнул Полоцкий. — Александра Ивановна Иванова. Воспитанница Театрального училища, потом примадонна императорской труппы. Пела в операх и в водевилях, в дивертисментах танцевала. Оттуда у нашей невесты и грамота, и манеры, и все прочее. И имя она на суше взяла прежнее, свое.

— Не забыла, значит. — Лушка тихонько вздохнула. — Певица… оттого и голос необычный.

— Верно. Голос, я бы даже сказал, выдающийся, — согласился Полоцкий.

— Вы ее знали? — догадался я. — Ну, то есть, при жизни?

— Лично знаком не был. Однако слышал не раз. Оттого и вспомнил, хоть и не сразу. И правда — редкого таланта барышня была.

— Значит… — Я понемногу начинал соображать. — Это в каком году было?

— В тридцатом погибла. Утонула. — Полоцкий помолчал и потом зачем-то уточнил: — Тело так и не отыскали.

— Полвека уже прошло, больше даже. Но для вас оно, полагаю, не срок. — Я усмехнулся. — Получается, кто-то из вампиров мог узнать невесту Рагозина. Уж тетушке-то он ее наверняка до свадьбы показывал.

— Елизавета Генриховна твоей бабушке ровесница. — Полоцкий убрал литографию обратно за пазуху. — Она Иванову не застала и не слышала даже. А вот сам барон, пожалуй, мог.

— Заметил утопленницу. Узнал, что она нынче без голоса. — Я размышлял вслух, загибая пальцы — так самому было понятнее. — Сообразил, что к чему. Он не глупее нас с вами будет.