Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 24

В общем, сразу ясно, помочь надо. Чтобы при мне барышню рогатая шантрапа донимала — не бывать такому.

— Доброго дня, судари! — гаркнул я, подходя.

Обернулись все трое разом — и разом же присмирели. Титулярный советник из Конторы — не бог весть какое начальство, однако меня на рынке знали неплохо. И сообразили, что тут не только по служебной линии, но и по рогам ненароком отхватить можно, ежели вести себя не как положено.

— Доброго, ваше благородие, — отозвался первый черт, отступая.

— Только нам уже пора, пожалуй, — подхватил второй и тоже подался назад.

— Рады бы поболтать, да некогда — дела делать надо.

Отступали они вразнобой, не сговариваясь, — каждый в свою сторону. Один зацепился за что-то в соломе, потянул ногу — и выдернул без сапога. Даже вызволять не стал: сапог остался торчать голенищем вверх, а черт убрался, цокая по утоптанной земле копытом. А остальных и вовсе будто ветром сдуло — только что стояли, и вот уже нет никого.

Лушка проводила чертей взглядом — и только потом повернулась ко мне.

— Ну здравствуй, Лукерья. — Я стянул фуражку. — Чего этим хмырям от тебя надо?

— А тебе какое дело? — Лушка прищурилась. — Тоже мне, спаситель выискался.

На меня она смотрела не добрее, чем на чертей. Даже, пожалуй, похуже.

— Какое дело? Служба у меня такая. — Я пожал плечами. — Следить, чтобы нечисть порядочных людей не донимала.

— Сама бы справилась. — Лушка сложила руки на груди и насупилась. — Мне такая компания ни к чему. И твоя, благородие, тоже не нужна.

Тонкие пальцы скользнули к вороту и нашарили что-то на кожаном шнурке. Янтарь, кажется — неровный, темный кусок, я толком и разглядеть не успел. Губы беззвучно шевельнулись.

И Лушки не стало.

Вот только что была передо мной — рыжая, яркая и живая — а теперь пусто. Только солома, ящики и чья-то спина в армяке. Я крутанулся на месте, оглядываясь — нет. Что-то цветастое мелькнуло уже в паре десятков шагов, у угла каменного павильона… Или показалось. Я моргнул и сам тут же засомневался: то ли платок, то ли вывеска вдалеке, то ли вообще бог знает что — мало ли на Апрашке всякого добра.

Ну Лушка… Отвела глаза!

В «Наставлении» про это было — хоть и, как и все прочее, без особых подробностей. Полностью стать невидимым даже из особых граждан мало кому под силу, однако вот так исчезать умели даже самые обычные… ладно, не обычные люди, практикующие то, что порядочному христианину практиковать не положено. То есть колдуны, ведьмы, маги и прочие — знать бы еще, чем они все друг от друга отличаются.

Но читать одно, а вот испытать на себе — совсем другое. Глаза работали исправно, видели все — лотки, людей, навесы, подводу с бочками — а Лушку не видели. Как будто взгляд нарочно скользил мимо, не цепляясь, и на глаза вместо рыжей шевелюры всякий раз попадался чужой затылок.

Воскресенье, Апрашка набита битком. Лушка наверняка нырнула в самую гущу — там от одежды рябит так, что и без морока кого угодно потеряешь. Я двинулся вперед, высматривая — и понимая уже, что без толку.

Толпа не расступалась, все терлись локтями, тащили кошелки и узлы. Мимо пронесли корзину с живыми курами. Цыганка с ребенком толкнула меня плечом и ушла куда-то в сторону, даже не извинившись.

Нет так точно не найду. А если…

Все вокруг вдруг стихло. Будто звуки разом исчезли, хотя деваться им было некуда, а толпа выцвела, сливаясь в одну подвижную гущу. На мгновение показалось даже, что теперь я смотрю на людей не глазами, а чем-то другим.

Рынок я знал, тысячу раз бывал. Помнил каждую щель и каждый проход, но тут заработала не память и не привычка. Словно что-то сдвинулось в затылке, и я двинулся через Апраксин двор вдвое быстрее прежнего.

Шагнул в дверь павильона и прошел насквозь. Мимо скобяного товара и лотков то ли с тканями, то ли с готовым платьем — разглядывать было некогда. Зацепил какого-то мужика плечом на выходе с другой стороны, потом свернул. Наугад…

Нет — не наугад. Ноги сами знали, куда идти, даже если голова еще не сообразила.

Лушка появилась прямо из толпы — рыжие волосы из-под платка, лицо в веснушках. Смотрела в сторону, не заметила еще. Я встал на пути, и она уткнулась мне в грудь. Ойкнула, отшатнулась, глянула снизу вверх — и глаза у нее вдруг стали круглыми.

— Поймал. Теперь не убежишь, — улыбнулся я.

И взял ее за плечи — крепко, чтобы не вздумала снова схватиться за свою штуковину на шее, но осторожно: все-таки барышня, а не мазурик с Лиговки. Со стороны, наверное, подумали — жених невесту среди рядов потерял, а теперь встретил.

Ну и пускай думают.

— Ты как меня отыскал, благородие?.. Быть такого не может!

Лушка хлопала глазами — часто и растерянно, разом превратившись из колдуньи в самую обычную девчонку. Снова нашарила янтарь у ворота. Однако шептать не стала — видимо, просто проверила, на месте ли. И явно никак не могла понять, как я сумел обхитрить ее чары.

Да чего уж там — я и сам не мог.

— Я же сыщик. Вот и отыскал.

Лушка смотрела исподлобья, но, кажется, даже не слишком расстроилась, что попалась. А вот любопытство во взгляде определенно присутствовало — его она спрятать не смогла, как ни старалась. Однако за любопытством пряталась совсем другое — и никуда оно пока не делось.

— Отыскал… — повторила Лушка тихо. — А раньше-то ты где был?

Ответить было нечего. Не потому что слов не нашлось — их-то как раз хватало. Занят, служба, дела, Контора, новый чин… Все правда, и все — мимо.

— За месяц даже не заглянул ни разу, — продолжила Лушка. Негромко, но едко, сердито. — Не поинтересовался — как у тебя дела, Лукерья Павловна? Нет ли в чем нужды, не обижает ли кто?

— Тебя обидишь, пожалуй.

Я отозвался по привычке, в тон — и тут же сообразил, что зря. Лушка не нахмурилась даже, но сразу как-то помрачнела. И лицо стало другим: не злым, не обиженным даже, а безразличным, как у статуи в Летнем саду.

— Ну так что ж теперь. Только по делу навещать, что ли?

Зато в голосе обиды хватало с лихвой.

Оно, конечно, нехорошо вышло, что про мальчишку Голованова не рассказал — но вроде как и без особой надобности. Такое шило в мешке не утаишь. Лушка и сама наверняка знала, чем дело кончилось, на Апрашке новости расходятся куда быстрее, чем попадают в газеты.

Или сердилась, что про долг я даже не заикнулся, когда в трактире столкнулись. Мы с ней не особые граждане, конечно, а все-таки неправильно — она ж помогла, и не просто так, а рисковала. Откуда ей тогда было знать, что князя Долгорукова через две недели найдут на Васильевском уже холодненького.

А может, и в другом все дело. Девка — она и есть девка, хоть и колдунья. Но по всему выходило, что крепко на меня Лушка обиделась.

Крепко — и за дело, пожалуй.

— Виноват. Виноват, Лукерья Павловна.

Больше добавить было нечего. Про дело говорить — только еще сильнее портить. Если совсем обидится, сразу уйдет. Может, как леший среди сосен и не спрячется, и в воду не нырнет, но все равно — не силой же в замок тащить.

— Виноват, благородие. Еще как виноват. — Лушка уперлась руками в бока, и глаза сверкнули — впрочем, уже без злобы. — Дай-ка подумаю, что за такое с тебя стребовать.

Я счел за благо промолчать — просто стоял и ждал. Уже научился за месяц службы: сболтнешь лишнего — такого повесят, что и не рад будешь, что пришел.

— Вот чего, благородие. — Лушка тряхнула шевелюрой. — Пряников мне купишь! Или мороженого.

— Тьфу ты! — рассмеялся я. — Да этого — сколько угодно.

Забавно, пожалуй, вышло. Я-то совсем другого ожидал: с подвохом, с двойным дном, как обычно бывает у особых граждан. Да и у ведьм, пожалуй, тоже. А тут — пряники. Будто не колдунья у конторского чиновника попросила, а самая обычная девка у ухажера.

— И платок еще. Обновку хочется. — Лушка взяла меня под руку — легко, запросто, будто сто раз так ходили. — Пойдем, покажу.

По рынку мы бродила с полчаса — а может, и дольше. Вела, ясное дело, Лушка, а я шагал рядом, выискивая глазами заодно и пироги, раз уж все равно трапезничать. Пряники купили первым делом — с начинкой, теплые еще. Лушка откусила на ходу и зажмурилась от удовольствия.