Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 16

Значит, видела. Жила бок о бок с нечистью — и не испугалась.

— Он вроде домового, только чухонский, — пояснила Матрена, заметив мой взгляд. — В избе-то Тихон за старшего, а Лаврушка в хлеву устроился. Его скотина любит. — Она повернулась и указала на дверь: — Иди есть садись. Я тут сама управлюсь.

Лаврушка кивнул и зашлепал к избе, а Матрена взяла Сивку под уздцы. Тот упирался, фыркал, косил глазом, но послушался. Попробуй тут не послушайся — такая и телегу сдвинет, если надо будет.

— А вот тут у нас Олег живет. — Она кивнула на открытую дверь сарая, когда мы шли мимо. — Из овинников. Инструмент всегда в порядке держит, но сам вредный. Поздороваться, небось, даже не выйдет.

Будто в ответ из темноты раздался голос — хриплый и злой, без малейшего намека на гостеприимство:

— Вы кто такие? Я вас не звал! А ну пошли отсюда на…

Последнего слова я не расслышал — откуда-то из сарая прилетел молоток и с грохотом ударился о доски у входа.

— Вот стервец. — Матрена засмеялась. — Ну и сам себе дурак. Будет теперь сидеть и без бани, и без ужина.

Она привязала Сивку к протянутой вдоль стены жердине, отошла — и тот вдруг разом успокоился и перестал прядать ушами. Видимо, рядом с хлевом, от которого пахло сеном и скотиной, ему стало совсем не страшно.

А вот я на всякий случай огляделся. Целая община особых граждан, получается. Все, не считая хозяйки, мелкие — но мало ли кто еще в сарае прячется. Или в бане.

— Я, пожалуй, мыться пойду, — сказала Матрена, подхватив с веревки полотенце. — А вас Тихон с Лаврушкой соберут, на второй пар все вместе и сядете. Ну и Егорка с вами, куда денется. — Она обернулась, улыбаясь. — К нему только после полуночи в баню лучше не соваться, а так — милейшей души… гражданин.

Ждать пришлось недолго — намывалась Матрена, как и работала: с толком, с расстановкой, однако и не рассиживаясь без надобности. Вышла через полчаса — раскрасневшаяся, с мокрым полотенцем на голове и в чистой рубахе навыпуск. Не то чтобы сильно похорошевшая, но будто лет десять с себя скинула.

— Ваша очередь, господа хорошие. Я Егорку предупредила, чтоб не безобразничал.

Через минуту-другую мы уже толкались в предбаннике — четверо на крохотную каморку, в которой один Тойво занимал едва ли не половину. В парную он зашел первым, пригибаясь, чтобы не приложиться головой об низкий косяк. Огляделся, попробовал ближайшую лавку ладонью. Рассудил, видимо, что его богатырскую стать она никак не выдержит.

И направился прямо к печке.

— Стой! Куда, дурья башка…

Я хотел поймать его за руку — и не успел. Тойво сел прямо на раскаленный кирпич — и под ним тут же зашипело, и повалил пар. Но вместо того чтобы заорать, подпрыгнуть и пробить головой низкий потолок, великан только выдохнул и блаженно заулыбался.

Впрочем, чему удивляться — шкура толстая. Первый раз я видел Тойво без одежды, и теперь он куда меньше напоминал человека. Лицо с руками — еще туда-сюда, можно и не заметить, но ниже шеи его тело будто из камня вырезали. Я вспомнил драку на Большой Московской, когда волколак прыгнул с финкой, и как лезвие обломилось. Теперь понятно: тут не то что ножом — пулей, пожалуй, не прошибешь.

Лаврушка тоже разглядывал, но иначе, с прищуром. Видимо, распознал земляка, сказал что-то вполголоса по-чухонски. Тойво отозвался — еще тише и явно нехотя.

— Нечего тут на своем болтать, — буркнул я. — Мне тоже интересно.

— Да я спросить хотел — что он за чудин такой?

Сам Лаврушка говорил правильно, не путая слов, но все равно с едва заметным акцентом — забавно протягивал слова, будто каждое пробовал на вкус.

— Я сам в тех краях сто лет прожил, — пояснил он, — а таких ни разу не видел.

— И правда. — Я посмотрел на Тойво. — Ты кто вообще? Я даже в «Наставлении» не нашел.

Список там, надо сказать, явно был неполный. То ли только опасных записали, то ли тех, кто часто попадается. Овинника, к примеру, не имелось вовсе. Кого-то вроде Тойво — тоже.

Ну и меня, ясное дело.

— Я? Ну, вроде… — Тойво замялся и принялся ерзать на раскаленной печи, будто она вдруг перестала быть удобной. — Вроде как пейкко.

Слово незнакомое — даже не слышал ни разу. Видимо, у нас такие никогда не водились.

— Да какой же ты пейкко? — Лаврушка аж подался вперед. — Мелкий больно!

Я едва не засмеялся. Тойво занимал полбани, чухонский домовой рядом с ним смотрелся, как жук на валуне. А говорит — мелкий.

— Я дома этих… — Лаврушка добавил короткое слово по-чухонски. Так смачно, что сразу ясно было — ничего хорошего оно не значит, — много повидал. Здоровые — как бы не со всю баню размером. Морды страшные, а нрав — еще хуже. Хорошо хоть днем не вылезают, в скалах у себя сидят — им на солнце нельзя, боятся.

— Ну, ты солнца вроде не боишься, — усмехнулся я, поворачиваясь к Тойво. — Железа тоже, раз об тебя ножи ломаются. А чего тогда?

Тойво тоскливо засопел. Уж не знаю почему, но вопросы ему были явно не по душе. Но куда деваться — мне отказать не смог.

— Сергея Иваныча боюсь, — сказал он наконец. — Когда сердится.

— Ясное дело, — я понимающе закивал. — Его все боятся.

Тихон засмеялся — громко, в голос — и зачем-то плеснул в Лаврушку водой из ковшика. Тот выругался на своем, вскочил, и я уже приготовился разнимать, но в углу вдруг кто-то заворочался:

— Вы сюда мыться пришли или баловаться? От шуму вашего голова уже трещит!

— Вылез, старый, — фыркнул Тихон. — Сидел бы себе за печкой до третьего пара.

— За печкой у нас ты сидишь. А я тут хозяин. Захочу — вообще не пущу. Или трубу закрою — угорите тут все к лешему.

Места в парной было всего ничего, но откуда-то выбрался еще один особый гражданин — тот самый банник Егор, надо думать. Плешивый, седой, зато с бородищей и кустистыми бровями. Тощий, однако с пузом чуть не до колен. И бледный, будто на улицу не выходил ни разу в жизни. На вид — обычный старичок, только ростом мне по пояс, а руки длинные, почти по полу волочатся.

— Расселся тут, понимаешь ли. — Егор подошел к Тойво и без всякого стеснения толкнул колено с собственную голову размером. — Подвинься хоть, дай пройти.

Однако на меня банник поглядел иначе. Не то чтобы с опаской, но осторожно, будто изучал — однако в конце концов, видимо, посчитал достойным гостем.

— Прогреть тебя надо как следует. Ложись на лавку! — скомандовал он. — А вы — не мешайтесь.

Я улегся животом на горячее дерево, и через минуту уже выдохнул — и едва сумел вдохнуть. Не зря банника так называли: сразу ясно стало — ничем другим в жизни Егор и не занимался, зато парил…

Веник порхал над кожей, нагнетая жар, а потом вдруг опускался на спину с неожиданной силой. Хлестал крепко и без устали. Закончив со мной, Егор взялся за Тойво, а там и за Лаврушку — уже безо всяких церемоний, привычно и грубовато. И когда тот, кряхтя, сполз с лавки — настала очередь домового.

— Ступайте, судари, отдохните покуда, — бросил Егор через плечо. — Или водой окатитесь. А я с Тихоном тут потолкую.

Мы вышли гуськом, и по очереди обдались из ведра за баней. Вода успела слегка нагреться за день, но после жара все равно казалась холодной — так, что дух захватывало. А из-за стены уже вовсю раздавались шлепки и вопли — домового Егор охаживал веником с особым усердием и без малейшей жалости.

— Не убьет? — на всякий случай спросил я.

— Тихона-то? — Лаврушка стряхнул капли с белобрысой гривы и усмехнулся. — Его попробуй убей. Сам кого хочешь со свету сживет.

Несколько минут стояли молча. С Разлива тянуло прохладой, и после бани она пришлась кстати — как и должно быть летним вечером, когда тебя только что отхлестали веником до звона в голове. Тойво сопел рядом, блаженно щурясь, а Лаврушка продолжал отжимать волосы.

— Идите в избу, пока не простудились! — Голос Матрены раздался из открытого окна. — Я уже ужин накрыла.

Это сколько же мы мылись-парились? Вроде и не долго, но и правда — вечерело уже вовсю. И хоть обедали не так давно, как только навстречу из дома потянуло снедью — снова захотелось. А Тойво даже ускорил шаг, на ходу натягивая свежую рубаху. Ткань затрещала, где-то разошлась по шву, но не развалилась — хозяйка, слава богу, женщина крупная.