Сыскарь с того света. Книга II (СИ). Страница 14

Впрочем, за всей этой внешностью я так и не разглядел ничего злого или хотя бы сердитого. Скорее даже наоборот.

— Вот чего, давайте-ка в избу. — Матрена обернулась на ходу. — Там и поговорим.

Мы прошли через двор, и по пути я осмотрелся. За забором хутор оказался, пожалуй, даже поосновательнее, чем выглядел снаружи. Откуда-то пахло навозом, куры бродили по двору, чуть дальше у забора паслись две козы, а судя по следам на земле, и крупная скотина тут тоже имелась.

Наискось от дома стояла приземистая банька, за ней погреб, а чуть ближе сюда — сарай с инструментом. Дверь нараспашку, и внутри по стенам развешаны коса и пилы с граблями. На лавке перед крыльцом — ведра, коромысло прислонено рядом. Все по уму, ни бурьяна, ни мусора, и дорожки выметены.

Одно странно, пожалуй: больше ни души человеческой, ни даже собаки.

С крыльца мы прошли в полутемные сени, прохладные после уличной жары. Матрена скинула сапоги, и я с Тойво следом. На полу вдоль стены выстроились еще несколько пар всякой обуви. Галоши, начищенные выходные башмаки и здоровеннные валенки явно были самой хозяйки, но за ними я разглядел еще одни галоши. Совсем крохотные — будто детские, ладони в полторы.

Вот только детей я тут не видел — да и откуда бы?

В избе оказалось тепло. Даже жарко, пожалуй, хоть окна и были нараспашку, и с Разлива под вечер уже тянуло прохладой. Видимо, из-за печи — огромной, беленой, едва не на четверть избы. И от нее пахло так, что рот тут же наполнился слюной. То ли щами, то ли пирогами — или вообще всем и сразу.

Хозяйка во дворе колола дрова, а тут варилось и пеклось. Будто само, без присмотра. Чугунок на шестке, горшок с краю — и никого у печи. Может, Матрена и прямо перед нами во двор выскочила за парой поленьев, но я все же отметил.

Красный угол — от печи наискось, как и положено. Иконы старые, в потемневших окладах, а почти под ними стол. Здоровенный — такой, пожалуй, и вчетвером еле сдвинешь, зато сесть можно хоть в десять персон, если надо. Лавки вдоль стен — и все, пожалуй. Ни стульев, ни кресел — деревня и есть деревня.

— Вы ж голодные, небось? — Матрена уже хлопотала у печи, орудуя ухватом. — Садитесь-ка за стол. Гостя первым делом накормить надо — а разговоры потом. — Она вздохнула, помрачнев. — Да и спешить-то вроде как уже и без толку.

Не успели мы устроиться, как на столе появились щи с косточкой. Наваристые и до того густые, что поварешка в горшке стояла, не касаясь краев. За ними каша, пироги с чем-то мясным, крынка молока и хлеб — ноздреватый, еще теплый, задорно хрустящий под ножом свежей корочкой.

Потом огурцы, зеленый лук и сметана в плошке. Матрена привычно и без суеты выставляла на стол, и я, глядя на все это богатство, не мог отделаться от мысли, что готовилась такая трапеза не на одного человека.

Даже если этот самый человек всегда готов не только принять гостей, но и позвать их к обеду.

— Вы будто нарочно на целую роту наварили. — Я пододвинул себе дымящуюся миску. — Есть работники? Или одна тут живете, Матрена?..

— Да не надо мне отчества, Петр Алексеич. Матреной и зовите. — Хозяйка села напротив, сложив руки на стол, и усмехнулась. — А вот за Медведиху — ложкой по лбу дам.

Ложка, пожалуй, для этого дела годилась вполне. Любая — все до одной в доме были деревянные и увесистые, под стать прочему убранству. Наверняка и вырезала хозяйка сама, своими руками. Так же, как делала и все остальное, от стола до полок на стенках.

— Я баба простая. И хозяйство одна веду, по большей части.

Другой бы, может, и пропустил, но я заметил — чуть замялась. На одном слове, едва уловимо. Врать Матрена была не приучена, да и кого тут, в такой глуши, обманывать? Город близко — а тишина, будто на краю света.

Тойво между тем ел. Молча, сосредоточенно и так проворно, словно последний раз обедал как бы не неделю назад. Щи исчезали из миски быстрее, чем успевали остыть, и как ни хотелось мне столь же искренне воздать должное хозяйкиной стряпне, беседу откладывать все же не стоило.

— По большей части… Однако ж барышню на воспитание взяли. — Я отломил хлеба и макнул в щи. — А это и времени, и средств каких-никаких требует.

— Так… Вы это про Сашку? — Матрена на мгновение, похоже, даже удивилась. — Да какая ж она воспитанница? Я ее вроде как на работу взяла. Хорошая девушка, порядочная, и не ленилась. Ну, а что силы небольшой — так это не страшно, на хуторе всякого дела хватает. Не только ж дрова колоть.

Будь тут Полоцкий — мы бы непременно переглянулись. Но Тойво уплетал кашу с таким видом, будто мир за стенами избы вовсе перестал существовать. Думать, стало быть, приходилось самому — хотя тут и думать-то нечего.

Ошибся Рагозин. Не из вредности соврал — сам не знал, хотя с зимы мог бы и догадаться. У Матрены не танцам и не манерам, а разве что дрова колоть и научишься. Или в морду кому дать.

Хотя для жизни с Дмитрием Аркадьевичем второе, пожалуй, даже полезнее.

Да и сам хутор — простой и небогатый. Работы много, а рук мало, без дела даже если захочешь — посидеть не получится. И не тот у Матрены достаток, чтобы воспитанницу содержать, тем более чужую.

— Вот как. — Я потянулся за пирогом. — И давно она у вас появилась?

— Без малого год… — Матрена нахмурилась, разом помрачнев. — Ну, сейчас был бы как раз. Я ее тем летом встретила. Как сейчас помню — неделя с Купалы прошла, может, побольше. Прямо здесь, у Разлива на берегу. Мокрая вся, босая, одета абы во что…

Год назад. Совсем немного. Но жениха-то своего будущего Александра вытащила из воды еще в апреле. А сюда попала после Иванова дня — в начале июля, получается, никак не раньше. Между одним и другим — два месяца, о которых ни Рагозин, ни Матрена, похоже, ничего не знали.

Пропала — и снова появилась. Немая, босая и с невесть откуда взявшимися манерами и умением держать себя в благородном обществе, которому где попало не научишься. Странностей и без того хватало, но эта была из тех, что не отложишь.

— И как же она там оказалась?

— Вот уж не знаю, Петр Алексеич. Сашка не рассказывала, а я и спрашивать не стала. Может, бродяжничала, может, обидел кто… — Матрена потянулась через стол и подвинула Тойво крынку с молоком. — Пожалела, забрала девку. Бумаги ей через станового выправили…

Она осеклась и на мгновение даже замерла, прищуриваясь — сообразила, что сказала то, что при чужом говорить не стоило. Видимо, еще в том году поднесла местному приставу четверть водки или пару десятков яиц со двора, чтобы оформил документы на работницу. В пригороде обычное дело, и проверять бы никто не стал — но все же.

— Меня подобное не заботит. — Я улыбнулся и отодвинул опустевшую миску. — И Дмитрия Аркадьевича, видимо, тоже.

История и до того казалась странной, а теперь и вовсе. Воспитанница вдовы с хутора — уже сомнительная партия для отставного ротмистра с каким-никаким капиталом. А невесть откуда взявшаяся девица, которую в буквальном смысле подобрали на берегу босой… То ли Елизавета Генриховна взяла пример с барона Штиглица и решила стать благотворительницей, то ли здесь пряталась еще одна загадка, до которой я покуда не добрался.

— А этого кобеля вообще ничего не заботит. Всегда такой был. — Матрена махнула рукой. — Правда, как встретил Сашку — сразу пристал. Отпусти, говорит. У меня барыней заживет. В шелка одену, работы знать не будет…

— И вы, полагаю, согласились?

— Да я бы, пожалуй, еще подумала. — Она усмехнулась, но как-то совсем невесело. — Только на Николу ему, видно, ждать надоело — приехал.

Николин день — шестого декабря. Зима, снег уже лежит. Я тут же представил себе картину: разгулявшийся после ярмарки ротмистр является на хутор. Может, один, может, с кем-то из дворни — но уж точно подвыпивший и решительный.

— Выбил калитку, дурак, хоть и не заперто. Потом вошел, — Матрена кивнула в сторону двери, — положил на стол пятьсот рублей. Не спросил — ни меня, ни Сашку. Завернул в бурку, посадил в сани и увез.