Портал к тебе (СИ). Страница 48

Я снова закрыла глаза, и образ его лица возник перед собой почти мгновенно, вытесняя серые плащи наемников и холодные глаза Камиллы. Тот вечер после нападения. Его сильные руки на моих дрожащих плечах. Его сюртук, наброшенный мне на спину, всё еще хранивший тепло его тела. Запах металла, машинного масла и чего-то едва уловимого, глубокого и тёплого, принадлежащего только ему одному. И его голос, в котором не было ни капли принуждения, только честная, жесткая правда:

— Не доверяй мне. Пока я не заслужил этого.

Я сжала пальцы в кулаки, до белизны костяшек. Для человека, который привык просчитывать каждую переменную, превращать хаос в стройные ряды формул и графиков, чувства были отвратительно иррациональной системой. В них не было логики, не было предохранителей, не было возможности нажать кнопку «отмена». И именно поэтому я боялась их больше всего на свете.

В прошлой жизни любовь стала моей самой большой ошибкой. Я доверилась Дэмиану. Позволила ему убедить меня, что он знает лучше, что его видение правильнее, а мои сомнения — лишь глупость. Я позволила ему постепенно, по крупицам, заменить мой собственный голос своим, пока не наступил день, когда я окончательно замолчала. А потом я поняла, что больше не умею отличать собственные желания от тех, что он аккуратно вложил в меня, как программу в механизм. Любовь превратилась в цепь. Доверие — в оружие, направленное мне в сердце. И теперь... теперь я снова чувствовала, как начинаю к кому-то тянуться.

Я медленно положила ладонь на грудь, чувствуя, как под пальцами бешено, почти испуганно колотится сердце.

— Это брешь, — прошептала я в пустоту комнаты.

Я пыталась убедить себя, что это всего лишь влечение. Просто химическая реакция. Просто благодарность за помощь. Или, может быть, просто привычка чувствовать себя в безопасности рядом с человеком, который ни разу — ни единого раза! — не попытался сделать меня слабее. Но чем яростнее я отрицала это, тем очевиднее становилась правда. Мне нравился Рейнар. Мне нравилось его присутствие, которое не подавляло, а заполняло пространство вокруг. Мне нравилось, что он слушал меня — действительно слушал, не перебивая и не исправляя. Что он не пытался говорить за меня. Что он не требовал доверия как платы за свои услуги. Он просто оставлял мне право выбирать. И самое страшное, самое невыносимое в этом всём было то, что рядом с ним мне хотелось перестать быть настороже. Мне хотелось сбросить этот панцирь, выдохнуть и... просто быть.

Я открыла глаза. И впервые за долгое время я испугалась не врага. Я испугалась себя. Потому что Рейнар становился тем единственным человеком, которому я действительно могла бы позволить причинить мне боль. Не потому, что он жаждал этого или искал моей слабости. А потому, что я сама, однажды, могла дать ему такую власть над собой. Моя самая надёжная защита, мой единственный незыблемый заслон всегда был прост: не зависеть. Не верить. Не любить. Но теперь в этой идеально выстроенной, стерильной системе появилась трещина. И я знала её имя. Рейнар.

Самое страшное заключалось в том, что я всё ещё могла закрыть эту брешь. Могла залить её бетоном своего безразличия, снова стать холодной, расчетливой, абсолютно недосягаемой. Могла оттолкнуть его сейчас, пока точка невозврата ещё не пройдена, пока он не стал для меня всем. Но... Я не хотела. И именно это пугало меня больше всего на свете.

Глава 32.1

В какой-то момент я перестала считать часы, проведённые с Орелианом. Наверное, именно это и стало моей первой ошибкой. Мы работали бок о бок почти каждый день. Встречались в лаборатории на рассвете, расходились глубокой ночью, когда свет в цехах уже гас. Иногда между нами проходили часы абсолютной тишины, которую не хотелось нарушать. Мы обменивались инструментами, листами с расчётами и короткими взглядами, которые заменяли целые абзацы объяснений. Орелиан пугающе быстро научился считывать мой ритм. Если я начинала нервно барабанить пальцами по столу, он не спрашивал, в чём проблема — он просто знал, что я зашла в тупик. Если я откидывалась на спинку кресла и замирала, глядя в потолок, он молча ставил передо мной чашку кофе. Когда я слишком долго и яростно сражалась с одной-единственной формулой, он мог просто положить рядом чистый лист и негромко произнести:

— Попробуй посмотреть на неё с другой стороны.

И почему-то это почти всегда работало. Но самое странное было в другом. Орелиан знал мои привычки, о которых я не упоминала ни разу.

Однажды утром я обнаружила на своём столе чашку кофе, аромат которой заполнил всё пространство вокруг.

— Я не просила, — заметила я, не поднимая глаз от чертежа.

— Знаю, — отозвался он, даже не глядя в мою сторону.

Я нахмурилась, вдыхая запах.

— Тогда почему здесь корица?

Орелиан пожал плечами, продолжая что-то помечать в своём журнале.

— Тебе так нравится.

Я замерла. Внутри кольнуло странное чувство — смесь удивления и какой-то забытой, почти детской уязвимости.

— Откуда ты знаешь?

Он уже отвернулся к чертежам, и его голос прозвучал буднично, почти равнодушно:

— Ты каждый раз добавляешь её сама. Просто сегодня я решил сэкономить тебе тридцать секунд.

Это было правдой. Я и сама не заметила, в какой момент он успел запомнить эти мелочи. В другой день он молча заменил лампу над моим столом, потому что старая начала раздражающе мерцать, сбивая ритм. Еще через неделю на моем столе появились новые тонкие перчатки — именно такие, какие я предпочитала для работы с эфирными контурами.

— Эти сидят лучше, — коротко заметил он.

Я подняла на него взгляд, приподняв бровь.

— Ты откуда знаешь мой размер?

Орелиан посмотрел на меня так невинно, что я невольно рассмеялась.

— Ты оставила старые рядом с чертежами.

Технически — всё было правдоподобно. Но почему-то каждый раз после таких мелочей у меня возникало странное, почти тревожное чувство. Будто Орелиан не просто узнавал меня. Будто он меня вспоминал. Я старалась гнать эти мысли прочь.

Именно в это время я впервые заметила, как изменилось поведение Рейнара. Он начал заходить в лабораторию гораздо чаще. Сначала я наивно решила, что дело в проекте, в сроках или в каких-то новых вводных. Но вскоре поняла: нет. Рейнар мог провести здесь десять минут, не произнеся ни единого слова о расчётах. Он просто стоял у края стола, сложив руки на груди, и наблюдал за нами. Его взгляд, обычно холодный и аналитический, теперь напоминал прицел. И этот прицел был настроен прежде всего на Орелиана.

Я осознала это окончательно одним утром, когда мы с практикантом одновременно склонились над одним чертежом, почти касаясь друг друга плечами.

— Если здесь изменить угол на две десятых... — начала я, указывая на изгиб линии.

— ...поток уйдёт в боковой контур, — закончил Орелиан, даже не задумываясь.

Мы переглянулись. В этот момент я почувствовала, как в комнате резко упала температура. Я не видела его, но кожей ощутила взгляд Рейнара, который в этот момент, должно быть, буквально прожигал в нас дыру. Я подняла голову. Он смотрел на меня — пристально, почти тяжело.

— Именно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

В этот момент прямо за нашими спинами раздался голос Рейнара. Он прозвучал тихо, но в этой тишине была такая концентрация яда, что я невольно вздрогнула.

— Я вижу, вы уже научились заканчивать предложения друг за друга. Какая поразительная синергия.

Мы оба обернулись. Рейнар стоял у двери. В руках он сжимал папку, но даже не пытался её открыть.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь вернуть в голос привычную нейтральность.

— Уже не уверен, что оно доброе, — отозвался он, и в уголке его губ мелькнула холодная, почти болезненная усмешка.

Я приподняла бровь, глядя на него в упор.

— Что?

— Ничего.

Он прошел к столу. Его шаги звучали как отсчёт перед взрывом. Орелиан спокойно отодвинулся, освобождая место, и в этом его спокойствии было что-то такое, что, как я уверена, бесило Рейнара больше всего.