Портал к тебе (СИ). Страница 40

Мы стояли друг напротив друга, и эта пауза казалась почти осязаемой, густой, как эфирный туман.

— Он мне не доверяет, — наконец нарушил молчание Орелиан. Его голос прозвучал обыденно, но в этой обыденности была какая-то пугающая точность.

— Он никому не доверяет, — ответила я, стараясь скрыть, как сильно сердце всё ещё колотится в груди.

— Тебе доверяет, — заметил он, и я почувствовала, как он едва заметно наклонил голову, изучая мою реакцию.

Я нахмурилась, искренне недоумевая.

— С чего ты взял?

Орелиан перевел взгляд на закрытую дверь, за которой только что исчез один из самых влиятельных людей города.

— Потому что если бы он не доверял, он бы уже поставил над нами троих наблюдателей и одного профессионального шпиона. А вместо этого он просто... спросил.

Я невольно рассмеялась. Этот смех был первым за долгое время, что не содержал в себе горечи.

— Ты настолько хорошо его знаешь?

— Я просто внимателен к деталям, — он снова посмотрел на сияющий слиток. — Как и ты.

Я медленно коснулась пальцами холодной, идеально гладкой поверхности Райтания. Впервые за долгое время мне не было страшно от будущего. Потому что теперь я не просто вспоминала его, как страшный сон, от которого невозможно проснуться. Я начала создавать своё собственное будущее, деталь за деталью, расчет за расчетом.

И где-то в другом конце города Камилла всё еще жила в иллюзии нашей прежней дружбы. Она еще не знала, что совсем скоро получит от меня подарок — изящную, почти невесомую заколку из нового металла. Безупречное украшение, которое станет моим тайным окном в её мир. Маленькая вещь, которая поможет мне понять, на чьей она стороне, задолго до того, как она решит нанести удар.

А пока... Я смотрела на пульсирующий голубовато-фиолетовым светом Райтаний и впервые за две жизни позволила себе подумать: может быть, на этот раз всё действительно получится иначе.

Глава 27.1

Работа над портальной станцией вошла в фазу, которую я называла «безумием точности». Мы с Орелианом неделями почти не покидали лабораторию. Если мы и выходили наружу, то лишь для того, чтобы сменить одежду, провалиться в тяжелый, бесцветный сон на несколько часов или выслушать очередной приказ Рейнара, который всё чаще напоминал нам, что человеческий организм нуждается в еде и кислороде. Райтаний работал безупречно. Даже лучше, чем я смела рассчитывать в своих самых смелых прогнозах. Но чем сложнее становилась система, тем капризнее вел себя эфир. Он словно чувствовал мою одержимость и начинал сопротивляться.

Портал уже перестал быть просто теорией: он стабильно открывался, уверенно удерживал заданную пространственную координату и пропускал энергию без критических потерь. Любой другой инженер на моем месте уже праздновал бы победу, открывал шампанское и готовился к презентации. Но мне было мало. Я хотела идеала. Я перепроверяла каждый контур, каждую гравировку, каждую формулу. Иногда по десять раз. Для меня эта машина давно перестала быть просто изобретением или способом заработать влияние. Она была моим щитом. Моей личной гарантией. Осязаемым доказательством того, что теперь никто и никогда не сможет забрать у меня то, что принадлежит мне по праву. Я больше не собиралась зависеть от чужого милосердия или чужой воли.

В тот вечер часы давно перевалили за полночь. Лампы резали глаза, а пальцы ныли от постоянной работы с инструментами, но я всё ещё возвращалась к главному чертежу стабилизатора. Я уже почти закончила проверку, когда что-то заставило меня замереть. Я нахмурилась, придвигая лампу ближе. В нижней части схемы, прямо внутри основного узла, проходила дополнительная линия. Крошечный, едва заметный изгиб. Он был настолько незначительным, что любой другой принял бы его за случайный след от пера или случайную каплю чернил. Но я знала свои чертежи до последнего миллиметра. И я точно знала, что этой линии здесь не было.

Я наклонилась еще ближе, почти касаясь кончиком носа бумаги. Нет. Это была не ошибка. Никакой случайный мазок, никакая дрожь руки. Линия была нанесена намеренно, с хирургической точностью. Я медленно проследила её путь от начала до конца, пытаясь понять логику этого вмешательства. Она не увеличивала мощность. Не снижала потери. Не усиливала стабилизацию. Более того — эта чертовски наглая линия слегка нарушала идеальную симметрию контура, которую я выстраивала неделями.

Я резко выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение вперемешку с любопытством.

— Орелиан.

Он сидел за соседним столом, погруженный в разбор результатов последнего спектрального анализа. Его сосредоточенность была почти осязаемой.

— М-м? — отозвался он, не поднимая глаз.

— Подойди.

Он поднялся и подошел. Когда он встал рядом, я почувствовала, как пространство вокруг нас внезапно сжалось. Он не пытался нарушить мои границы, но его присутствие всегда действовало на меня странно. Я молча указала на чертёж, прямо на этот крошечный, дерзкий изгиб.

— Ты видишь это?

Орелиан наклонился над бумагой. Я видела, как его глаза быстро сканируют схему, как он снова и снова возвращается к этой линии.

— Вижу, — тихо ответил он.

— Зачем она здесь? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни тени вины — только легкий, почти мальчишеский азарт.

— А ты как думаешь?

Я бросила на него раздражённый взгляд, скрестив руки на груди.

— Если бы я знала, зачем ты портишь мою идеальную схему, я бы не спрашивала.

Орелиан едва заметно улыбнулся. Эта улыбка была его главным оружием — она обезоруживала и сбивала с толку одновременно.

— Справедливо.

Я снова ткнула пальцем в изгиб, требуя объяснений.

— Он нарушает симметрию потока.

— Да, — спокойно подтвердил он. — Даёт небольшой фазовый сдвиг в конце цикла.

— Именно.

— И при этом не даёт нам ни одного очевидного преимущества! — я почти перешла на шепот, но в этом шепоте было всё моё недоумение.

Орелиан помолчал, глядя на чертёж так, словно видел там что-то, чего я была лишена.

— Пока, — наконец произнес он.

Я посмотрела на него, пытаясь прочитать в его лице хоть какую-то подсказку.

— Что значит «пока»?

Он снова перевел взгляд на схему, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который всегда заставлял меня чувствовать себя так, будто я чего-то не знаю о собственной работе.

— Иногда последствия изменения системы невозможно увидеть на одном цикле, — произнес он спокойно. — Некоторые эффекты накапливаются.

Я замолчала, обдумывая его слова. Это уже звучало разумно, вписываясь в логику сложных резонансов.

— Ты считаешь, что это какой-то компенсатор? — спросила я, чувствуя, как раздражение сменяется профессиональным азартом.

— Возможно.

— Но тогда он должен был бы влиять на стабильность, — я попыталась вернуть разговор в русло привычных расчетов. — Любой компенсатор создает помехи в начале фазы.

— Не обязательно, — мягко парировал он.

Орелиан взял карандаш, но не стал ничего исправлять. Вместо этого он медленно провел пальцем в миллиметре над той самой линией, словно очерчивая в воздухе невидимую траекторию.

— Представь, что эфирный поток — это не река, текущая по руслу, а волна, — его голос стал тише, почти гипнотическим.

Я непроизвольно выдохнула, глядя на движение его руки.

— Я знаю, что такое волна, Орелиан.

— Знаю, что знаешь, — он коротко усмехнулся, не отрывая взгляда от чертежа.

Он спокойно продолжил, и в его тоне теперь слышалось что-то похожее на предвкушение:

— Тогда изменение здесь может вообще не влиять на сам поток. Оно может менять то, как система возвращается к исходному состоянию после завершения цикла. Как будто мы создаем... точку памяти для эфира.

Глава 27.2

Я замерла, чувствуя, как в голове начинают сталкиваться две разные логики. Я снова и снова перечитывала расчеты, вглядываясь в цифры, пока они не начали сливаться в одну серую массу. Затем мой взгляд вернулся к этому крошечному, наглому изгибу.