Злая Ведьма и Малыш. Страница 19

Зачем она врала своей дочери? Хорошо ничего не будет. Если у семьи не было весьма неприличной суммы денег, чтобы обратиться к колдуну, то девчонка обречена до конца своих дней носить на руке уродливый шрам.

Я не понимала этого.

Так что вместо того, чтобы присоединяться к вранью, просто тихо и ровно заговорила с ней о всяких пустяках. О том, что завтра ярмарка, что будут пряники и леденцы, что ладошка пусть поболит, но в какой-то момент перестанет. Мои собственные слова звучали для меня какими-то чужими и даже немного нелепыми. Но девочка слушала и понемногу затихала.

Когда девочку увели к подъехавшей телеге – отец, все же, смог разузнать про лекаря, – мать ненадолго задержалась рядом со мной.

– Спасибо тебе, – прошептала она, комкая в руках платок.

Она явно ждала, что я скажу что-то в ответ, но я только кивнула и отвернулась к печи. А что я должна была сказать? Что ей следовало лучше следить за ребенком? Мне хотелось. И еще три дня назад я бы точно так и поступила.

А теперь… теперь я никак не могла забыть тот дурацкий цветок.

Глава 5

Барон

Долгую осаду выигрывает не тот, у кого острее клинок, а тот, у кого дольше не кончаются хлеб и терпение. К исходу второго месяца в Зацветье я могла бы прочитать об этом целую лекцию. Если, конечно, Александр решил не прекращать строительства Университета, который мы заложили несколько лет назад.

Лето, по-южному щедро, постепенно, медленно и не очень охотно семенило к своему закату. Дни в Зацветье все еще были длинными и украшенными золотыми лучами тепла, но к вечерам в воздух уже закрадывалась первая, едва уловимая прохлада. Я, признаться, порой про себя отсчитывала оставшийся мне срок. Год и один день. Тогда, в избе, этот срок казался мне непомерно долгим.

Да, Малыш. Я была уверена, что времени у меня в избытке.

Иногда, посреди самого душного полудня, по кухне вдруг проходил короткий холодок. Он огибал печь, затем ловко миновал меня и непременно обходил стороной мальчишку, словно не желал его коснуться. Я знала, чьи это проделки, и старалась не обращать на них внимания. Учитель имел дурацкую привычку регулярно о себе напоминать.

Как будто я могла забыть…

Марфа к тому времени давно перестала гонять нас на сеновал. К концу первого месяца она молча кивнула на узкую каморку за кухней, где прежде держала старую утварь, и буркнула, что скоро вся стряпня сеном из-за меня провоняет. Спорить я не стала. Каморка оказалась тесной и насквозь пропахшей пылью, зато сухой и теплой, а большего нам с Лушей и не требовалось.

Сам трактир за минувшее время изменился практически до неузнаваемости. Прежде сюда заходили, чтобы выпить и забыться, а теперь – чтобы поесть. По вечерам зал гудел сытым, довольным гулом; скрипели скамьи, стучали кружки. Мне все еще немного странно было вспоминать тот первый вечер, когда Марфа недоверчиво оглядывала пустой котел и не верила, что его выскребли подчистую.

Я работала от первых петухов до глубокой ночи, и мне это, как ни странно, было по душе. В монотонной возне у печи я по-прежнему находила свой покой.

Каждое утро я придумывала, чем накормить полный зал, имея под рукой почти пустые полки. Марфа отпускала мне на закупки сущие гроши, и из этих скромных средств мне приходилось выдумывать невозможное. В какой-то момент это превратилось в своего рода поединок с самой собой.

В одно утро я, к примеру, превратила вчерашнюю репу, горсть ячневой крупы и обрезки солонины в густую похлебку, от которой у первого же гостя удивленно поднялись брови. Весь секрет заключался в том, чтобы обжарить лук до золотистого цвета и не торопить огонь. Стоило сущие пустяки, а съели все опять подчистую.

Можно сказать, что из ячневой крупы, дешевой зайчатины и того, что подвернется на ярмарке, я выжимала все до последней капли так же упрямо, как когда-то выжимала победу из своего вымотанного, голодного войска.

Даже остроносая сварливая тетка с лицом, как у любопытной крысы, та самая, что когда-то во весь голос звала Императрицу кровопийцей, теперь заходила к нам обедать чуть ли не через день. Меня она по-прежнему недолюбливала и косилась с подозрением, но похлебку хвалила – на свой манер, правда, всегда ворчливо и вечно через губу.

– Не отравишь хоть? – спросила она однажды.

– Сегодня – нет, – ответила я, и, кажется, это ее отчасти не столько успокоило, сколько… не знаю, Малыш. Я никогда не понимала людей, которые стараются казаться хуже, чем они есть на самом деле. Возможно потому, что, в целом, такие не задерживались на военных советах. Мне требовались профессионалы с холодной логикой и таким же ледяным сердцем, а не те, кто постоянно пытается выдать свою маску за прячущуюся под ней, совсем иную действительность.

Но с каждой неделей таких, как та госпожа, становилось все больше. По городу поползли слухи, что у вдовы Марфы наконец-то можно поесть по-человечески, и в трактир потянулись те, кто прежде обходил его стороной. Заглядывали путники с тракта, заходили мастеровые после работы, забредали даже приказчики из приличных лавок.

Я запоминала их лица и привычки. Просто по старой привычке. Примерно так же, как раньше запоминала какие-то важные детали о наших противниках. Кто любит погуще, кто не выносит лука, кто оставит лишний драб, если подать ему первому. Бесконечные совещания, планирования и прочие, теперь кажущиеся такими далекими, заботы Императрицы научили меня простой вещи – обращать внимание на нюансы. Как на поле боя, так и у печи.

Луша тоже не сидел сложа руки. В основном сновал между столами, унося грязные миски. Что до Адвада, то несносный Инэ себе не изменял. Все так же вел под лавками свою тайную войну – облагал данью зазевавшихся гостей и утаскивал в укрытие то корку, то кусок солонины.

Забавно, да, Малыш? Мы трое, каждый на свой лад, держали этот маленький фронт. И, признаться, держали неплохо.

Было и еще одно, чему я научилась за эти недели.

После того ожога (помнишь, Малыш, ту девочку и тот дурацкий цветок?) я зареклась тратить единственное заклинание на пустяки. Теперь я берегла его до настоящей нужды, и чаще всего так и засыпала, ни разу за день не потревожив свою единственную каплю силы.

Глупо, конечно.

Чаще всего никакой нужды и не случалось, и капля пропадала зря, утекая вместе с рассветом. Но всякий раз, как рука сама тянулась поправить что-нибудь по мелочи, я вспоминала перевязанную детскую ладошку и одергивала себя.

– Слушай, барышня, – однажды вечером Марфа подкараулила меня у стойки, вытирая руки о передник. Она уже давно знала, как меня зовут по имени, но неизменно обращалась именно так. – Я вот все думаю, но не пойму.

– Чего не поймешь?

– Тебя не пойму, барышня, – она слегка прищурилась. – Другая бы на твоем месте давно прибавку начала требовать. Или хоть выходной попросила. Да, боги и демоны, хоть поскандалила бы, что спина к вечеру отваливается. А ты молчишь. Второй месяц молчишь. Мне иногда начинает казаться, что пни чаще разговаривают, чем ты.

Я пожала плечами и продолжила оттирать котел.

– Мне и так хорошо.

– Вот это-то меня и пугает, – Марфа хмыкнула и облокотилась на прилавок. – Нормальные люди жалуются. У одной спина, у другой монет почти не осталось, а к зиме уже скоро готовиться надо. У третьей… не знаю… муж либо пьет, либо идиот, либо все сразу. А ты ничего не просишь и ни на что не плачешься. Так не бывает, барышня.

– Видимо, бывает.

Марфа фыркнула – она фыркала так часто, что я давно перестала обращать на это внимание, – и не нашлась, что ответить. Я не стала ей объяснять, что человек, привыкший двадцать лет требовать от людей почти невозможного, отвыкает просить о малом. Когда тебе достаточно приказать, ты попросту разучиваешься просить.