Злая Ведьма и Малыш. Страница 12

Он удовлетворенно кивнул сам себе и принял мою полуправду за чистую монету. С севера… Если бы старик только знал, с какого именно.

– А чего малец твой все молчит? – старичок оглянулся на ребенка. – Язык проглотил?

– Болел в младенчестве сильно, – не задумываясь, ответила я. – С тех пор и молчит. Понимает все, а говорить не говорит.

– Бывает, – сочувственно покивал старичок. – У соседки внук такой же был. Ничего, отойдет со временем. А может, и нет. Как Боги пошлют.

Мальчишка в ответ только улыбнулся еще шире и помахал старику рукой. Тот растроганно крякнул и снова отвернулся к дороге.

– Руками что-то делать умеешь? – спросил он немногим позже. – И я не про то, чтобы кому-то платье надеть или там по поместью с уборкой. Такие только Его Светлости барону нужны, но не советую. Сам, конечно, не видел, но, по слухам, служанки у него не то чтобы сильно задерживаются.

– Готовить умею, – ответила я.

Он удивленно приподнял свои кустистые брови.

– Стряпуха, что ли? Господская?

– Вроде того.

– Это хорошо, это дело, – старичок одобрительно поцокал языком. – Сытый человек злым не бывает. Моя покойница так всегда говорила.

– Покойница?

– Жена моя, – он немного помолчал, глядя на дорогу. – Восьмой год как похоронил. Вот и мыкаюсь один со своим хозяйством. Хозяйством… пропади оно, Анна, пропадом. Все бы отдал, чтобы еще раз ее волос коснуться.

Я промолчала, потому как понятия не имела, что говорить в подобных ситуациях. Я, в целом, вообще не была уверена, что когда-либо прежде вела подобные беседы.

Тебе же, Малыш, я объясню все чуть честнее, чем доброму старику. Готовить я научилась вовсе не потому, что мне так захотелось. Во всяком случае – не совсем поэтому. Просто так, наверное, бывает, когда маленькая девочка сидит за столом и не может понять, что именно происходит. Не может понять, почему ее матушка и отец хрипят, страшно корчатся и скрюченными пальцами до крови вспарывают собственные глотки.

С того самого дня, как моих родителей отравили, я не доверяла свою еду ни единой живой душе. Готовила всегда сама. Впоследствии дворцовые повара меня за это тихо ненавидели. Косились, шептались за спиной, но перечить не смели. Зато я дожила до своих лет, а добрая половина моих недругов – нет. Так из перепуганной сироты и вышла, как выразился старичок, стряпуха.

Телега меж тем взобралась на пологий взгорок, и на город, наконец, открывался ничем не прикрытый вид.

Зацветье располагалось в неглубокой ложбине у самой излучины реки. Черепичные крыши спускались уступами к рыночной площади. Над печными трубами висел сизый дымок, и даже здесь, вдали, за укреплениями, пахло хлебным жаром. Приземистые башенки старой стены давно осыпались по верхам. К воротам тянулись чужие телеги, и дорога понемногу оживала. Где-то впереди уже гомонил, дышал и стучал колесами живой человеческий муравейник.

– Вот и Зацветье, – старичок приосанился, словно сам его выстроил. – Городишко небольшой, но по-своему уютный, красавица. К ярмарке, правда, народу набьется под завязку.

– Большая ярмарка будет?

– На всю округу, – кивнул старичок. – Из дальних сел приедут, с того берега тоже примчат, – он махнул ладонью, кивнул на дорогу. – Видишь, телеги потянулись? Это все к нам. Три дня будут гулять, торговать и барагозить. Куда же без этого.

– И здешняя власть не против?

– Власть? Ты про барона, что ли? Да ему-то по… – старичок осекся, прокашлялся и продолжил. – Все равно Его Светлости. Он с каждого воза мзду берет, так что ему только в радость, – старичок поморщился и сплюнул соломинку. – Ну да тебе до того дела не должно быть. Тебе бы крышу где-то над головой сыскать.

Справедливо… какое мне сейчас дело до властей, явно не совсем честно соблюдавших указы Парламента.

– А заночевать где-то можно?

– Можно, если деньги есть. А если нет… – он почесал в затылке. – Стряпать, говоришь, умеешь… В судьбу не верю, но, может, и судьба. Слушай, Анна, сходи к Марфе. В «Кривой петух».

– «Кривой петух»?

– Трактир у самой площади. Вдова там одна за хозяйку, Марфой зовут, – старичок понизил голос, будто кто-то мог его подслушать. – Баба прямая, как оглобля, и языкастая. Но не злая. Руки у нее вечно не доходят, а постояльцев и выпивох хоть отбавляй. Мужа ее в армию забрали лет десять назад. Потом, в первый же месяц, похоронное письмо прислали и пару монет пособия. С тех пор тянет все одна. Может, пристроит тебя. Но не обещаю. Сам тебе тоже ничем помочь не смогу. Ты уж прости, красавица.

– Спасибо, любезный.

– Да чего там, – он отмахнулся. – Скажешь, что с Павлом приехала. Меня там всякая собака знает.

У самой площади старичок придержал коня. Я ссадила мальчишку на утоптанную землю и спрыгнула следом. Ноги после телеги затекли и слушались плохо. Адвад же мягко соскочил и сразу прижался к моему сапогу.

– Будь здорова, красавица. И ты, малец, мать слушайся.

Мальчишка в ответ только просиял щербатой улыбкой. Старичок усмехнулся, тряхнул вожжами и покатил дальше. Телега заскрипела и потерялась среди торговых рядов.

Я осталась стоять посреди чужого, гомонящего города. Площадь кипела предъярмарочной суетой и не желала меня замечать. За что я была лишь признательна. Торговцы сгружали с возов мешки, бочки и плетеные корзины. Где-то визжала свинья, где-то бранились из-за места под навесом. Пахло рыбой, навозом, свежим тесом и горячими пирогами разом.

Но не прошло и пары секунд, как на меня отовсюду начали глазеть прохожие. Не все, но многие, и довольно цепко. Молодая женщина в дорогом, но запыленном плаще плохо вписывалась в местную картину. С ребенком в нелепых обносках и тощим котом у ноги – тем более.

Прежде один такой взгляд стоил бы случайному смельчаку очень дорого. Больше, чем тот был бы готов заплатить. Теперь же мне приходилось опускать глаза и спешно проходить мимо. Беглой служанке не пристало мериться взглядами с прохожими.

– Сестра… много людей… и пахнет рыбой… а молочком – нет, – пожаловался Адвад, жмурясь от шума.

– Потерпи еще немного, брат, – отозвалась я и прибавила шагу.

Мальчишка крутил головой во все стороны и едва не отстал у лотка с медовыми пряниками. Я ухватила его за шиворот и подтолкнула вперед. Странному созданию глазеть по сторонам явно хотелось куда больше, чем поспевать за мной.

У дальнего края площади приметила я пустой, заброшенный лоток. Доски его рассохлись, навес обвис и выцвел добела. Кто-то воткнул в щель меж досками засохший букетик полевых цветов. Должно быть, прежде здесь чем-то торговали. Я скользнула по нему взглядом и тут же забыла. Мало ли пустых лотков на свете.

Найти трактир оказалось делом совсем нехитрым. Над покосившейся дверью висела облезлая вывеска. На ней красовался небрежно намалеванный петух. И впрямь донельзя кривой. Краска местами вздулась и осыпалась пестрыми чешуйками. Одна петля просела, а дверь висела чуть набок. Изнутри тянуло жареным луком, кислым пивом и подгоревшим хлебом.

Заведение явно знавало лучшие времена, что читалось буквально с самого порога. Зато оно стояло у самой площади, на бойком месте. При живых руках и толковой хозяйке здесь можно было бы развернуться. Я поймала себя на этой мысли и тихо хмыкнула.

Корону потеряла, а торгашескую жилку, выходит, нет. Война, в конце концов, дело весьма не дешевое.

Я толкнула перекошенную дверь и шагнула в полумрак трактира. Несколько посетителей лениво подняли головы и снова уткнулись в кружки. В углу дремал, уронив голову на стол, какой-то пьянчуга. За стойкой грузная женщина яростно вымешивала тесто. Руки ее были по локоть в муке, а лицо раскраснелось от жара. Седеющие пряди выбились из-под платка и липли к вискам.

– Закрыто для дармоедов, – не поднимая глаз, бросила она. – Выпить надумала – садись и жди. За милостыней проваливай, пока не выломала тебе оставшиеся зубы.