Народный юрист II (СИ). Страница 6

— А если нет?

— Если нет, то нет. У нас всего два варианта: либо он уже пришёл в себя, и с ним можно нормально разговаривать, либо так и будет от нас бегать. А у нас нет времени на беготню: клиентка у нас сердечница, а его иск никуда не делся. Да и в целом, не хочу я за ним бегать.

— И что ты предлагаешь?

— Ехать к нему прямо сейчас. И выяснить раз и навсегда, вменяемый он или нет.

— А если его дома нет? — засомневался Маньков. — Вдруг с утра уже куда-нибудь свалил.

— Он программист, Борисыч, сам в суде говорил: работает удалённо. То есть, дома. А программисты обычно по ночам сидят и утром отсыпаются. Так что в девять утра ему, кроме как дома, быть негде: либо спит, либо только глаза продрал. Мы ему вчера шанс дали: с заявлением подождали, решили сначала по-хорошему. Теперь всё в его руках. Хотя, конечно, дико жалко на него рабочее время тратить. Проще было бы заявление написать, и пусть бы полиция его искала.

— Ничего, ничего, — засмеялся Маньков и с удовольствием потёр руки. — За каждую нашу поездку он у меня отдельно заплатит. А если дома его не окажется, сразу напишем заявление. — Допивай, и поедем.

Я сделал ещё пару глотков кофе, а шеф выкарабкался из своего кресла, взял со стола ключи от машины, повертел их в руке и спросил:

— А с фондом у нас что?

— С фондом проблема, — признался я.

— Как проблема? — удивился Маньков. — Ты же какого-то там человечка нашёл! Я тебя к нему сам возил! Или ты не к человечку, а к Кире ездил в рабочее время?

— К человечку, — ответил я. — Только толку от него ноль. Он, похоже, и сам в этой истории замазан по уши, вот и говорить ни в какую не хочет. А Полякова, кстати, отчёт обещанный так и не прислала, хотя вчера крайний срок был.

— И не пришлёт, — сказал Маньков, усмехнувшись. — Или ты всерьёз рассчитывал, что она сама себя сдаст с потрохами?

— Да ни на что я не рассчитывал. Просто отметил, что неделя прошла, — ответил я, вставая из-за стола, и. — Я сегодня с собой презентационный альбом фонда захватил, покажу Кире, может, среди упоминаемых там ветклиник, попадутся те, где у неё есть знакомые.

Уже стоя я допил флэт уайт вместе с остатками символа правосудия, и мы с шефом покинули кабинет.

Маньков припарковал «Чайку» напротив подъезда клиентки, и мы поднялись на знакомый этаж. На площадке было тихо. Шеф подошёл к двери Кравцова и позвонил — один раз, вежливо.

Признаться, я сомневался, что нам откроют. Я сам говорил Борисычу, что адекватный человек за ночь от стресса оправится, только вот адекватным я соседа Галины Петровны не считал. Однако через несколько секунд замок щёлкнул, и Кравцов вышел к нам на площадку, прикрыв за собой дверь. И как ни в чём не бывало посмотрел на нас с Маньковым.

— Ну, здравствуй, беглец, — сказал шеф. — Вчера ты дал дёру и пропустил самое интересное. Но ничего, я тебе сейчас всё расскажу, — Борисыч принялся театрально загибать пальцы прям перед носом Олега. — Замер признан недействительным, а про дыру у тебя в стене судебный эксперт сообщит суду. Это раз! Называется твоё деяние, дорогой мой, фальсификация доказательств, статья триста третья. Галина Петровна готова написать на тебя заявление, а уж мы поможем ей не ошибиться в формулировках. И дальше про свою дыру в стене ты будешь рассказывать следователю, под протокол. Это два! А параллельно мы тебя исками разорим и по миру пустим. Я это Галине Петровне вчера пообещал, а я своё слово держу. Это три! Вопросы есть?

— Вопросов нет, — на удивление спокойно сказал Кравцов. — Согласен. Я был не прав. Перед Галиной Петровной я извинюсь. Накатило на меня, вы уж простите.

Мы с Маньковым переглянулись: к такой покладистости ни один из нас готов не был. А Кравцов всё тем же тоном добавил:

— Но про дырку я не знал. Если бы знал, не стал в суд подавать — просто заделал бы.

На этом «не знал» он, похоже, и собирался выехать. Дыра есть, замер липовый, скандал был, но сам он ни при чём. Тумбочка перед дырой стояла, конечно, не случайно, только поди докажи: стояла и стояла, мало ли где у человека тумбочки стоят. Хорошее оправдание, судья может и поверить, потому как доказать обратное просто невозможно.

Только вот очень уж меня смущало его спокойствие. Человек, который удирал из подъезда, едва не сбив с ног соседа, сегодня стоял перед двумя юристами и держался вполне себе неплохо. За ночь, конечно, можно отойти от испуга, но не до такой же степени.

— Я согласен, что ужасно неудобно получилось, — продолжил Кравцов. — И даже некрасиво. Признаю. Поэтому я готов выплатить Галине Петровне компенсацию.

— И сколько же ты готов дать? — оживился Маньков. — Аж прям интересно.

Мне тоже было интересно. Скорее всего, парень рассчитывал отделаться тысячами десятью: сунет нам их, извинится перед бабушкой, и все разойдутся довольные.

— Сто тысяч, — сказал Кравцов.

— Сто тысяч Галине Петровне? — уточнил шеф.

— Да.

— Ну, допустим, она тебя пожалеет и согласится на эту сумму. А наши услуги кто оплачивать будет?

— Всего сто тысяч, — пояснил Кравцов. — У меня есть сто тысяч, я вам их отдам, а вы делите между собой как хотите.

— Ты что, совсем страх потерял? — возмутился Маньков. — «Делите как хотите»! У нас, между прочим, расписана каждая копейка, которую я собираюсь с тебя содрать! И там далеко не сто тысяч!

Пока шеф возмущался, я прикидывал, откуда у этого парня такие деньги. Он снимает квартиру, одевается как бомж и через суд пытался вытрясти сто пятьдесят тысяч из пенсионерки. А тут с ходу, первой же цифрой, выкладывает сто тысяч и даже не торгуется. Не сходилось.

Нет у него таких денег и быть не могло. Но он нам их предлагал. И явно не блефовал — у него действительно было сто тысяч. Но откуда? Ответ на этот вопрос напрашивался только один: это не его деньги, ему их кто-то дал. И скорее всего, дал тот же человек, по чьему заданию он полтора месяца изводил Галину Петровну.

Ну не верил я, что у самого Кравцова был в этом интерес. С самого начала не верил, подозревал, что есть в этом деле третья сторона, а теперь я был в этом просто уверен. За Кравцовым кто-то стоял — на пустом месте эта истеричка не превратилась бы в само воплощение спокойствия.

— Нет, — сказал я, решив пробить эту стену невозмутимости. — Сто тысяч можешь даже не предлагать.

— Ну а сколько вы хотите? — спросил Кравцов.

— Считай, — Маньков расправил плечи и снова принялся загибать пальцы. — Моральный вред Галине Петровне. Полтора месяца нервов, твои визиты под дверь, твоё «я всё фиксирую», три скорые, ночь в больнице, нервотрёпка в суде. Это минимум триста тысяч.

— Сколько⁈ — ахнул Кравцов.

— Триста. Вдвое больше, чем ты пытался вытрясти с нашей клиентки, — с удовольствием пояснил шеф. — Ты сколько в иске просил? Сто пятьдесят? Вот мы твою цифру и удвоили. Твою, заметь. Нам чужого не надо.

— Вы что, в блек-джек тут играете? — возмутился Кравцов. — Удвоили они!

— Это только компенсация морального ущерба. И не перебивай, а то собьюсь! — сказал Маньков и загнул второй палец. — Двое учеников из-за тебя ушли, это прямой убыток. Тридцать две тысячи. Дальше наша работа: консультация, выезд к клиентке, разговор с тобой, возражения на твой иск, ходатайство и заседание. Вчерашний выезд на экспертизу и сама экспертиза, которую оплатила наша фирма. Полный расклад по суммам я тебе предоставлю, пока назову «итого» — четыреста двадцать одна тысяча семьсот рублей.

— Ско… сколько⁈ — воскликнул Кравцов, заикаясь, и даже отступил на шаг.

— Сто… столько, — передразнил его шеф.

— Но почему так много⁈ — продолжил возмущаться Кравцов. — Откуда столько? Какие на фиг триста тысяч⁈ Это вымогательство!

— Вымогательство — это то, что ты делал, когда на пустом месте старую женщину доводил. А у нас есть вполне реальный повод требовать с тебя денег — ущерб здоровью. Три скорые, ночь в больнице, пожилой человек, сердечница!

— Но не триста тысяч же!