Народный юрист II (СИ). Страница 14

— А почему дочь против? — спросил Маньков.

— Если бы я знала, — Голованова вздохнула и развела руками. — Арина после смерти отца закрылась наглухо. Молчит, на любой вопрос отвечает «нет», объяснять ничего не хочет. Я даже психолога нанимала — без толку.

— А сами с ней говорили? — не отставал шеф.

— Говорила, и не раз. Ей пятнадцать, она не ребёнок уже по большому счёту, она всё прекрасно понимает. Но слушать не желает.

— И вы решили пойти в суд против неё, — сказал я.

— У меня нет другого выхода. Не продадим — разоримся, и очень быстро. Что там с кредитами в точности, я не вникала, но платить нам нечем. Дочь вырастет и поймёт. Когда-нибудь обязательно поймёт. Фабрику уже не спасти, а нас от бедности ещё можно. Но у меня на всё про всё всего три недели. Если я не успею оспорить и отменить завещание, Арина вступит в права наследования, и всё станет намного сложнее. Да и ситуация с каждой неделей ухудшается.

— А почему ваш муж вообще так завещал? — поинтересовался я.

— Понятия не имею, — ответила Голованова. — Говорю же: я об этом завещании узнала только у нотариуса. И это обиднее всего, что скрыл. Я бы против ничего не сказала: родная дочь, пусть владеет. Что нам делить? Да я и сейчас не против была бы, если б не проблемы с фабрикой. Мы пять месяцев спокойно жили, я и не дёргалась. Но когда стало понятно, что по-другому не выплыть, пришлось принимать решение о продаже. А Арина заартачилась. И теперь у меня просто нет другого выхода.

— А кроме фабрики в завещании ещё что-нибудь есть? — уточнил Маньков. — Квартира, счета, машина?

— Ничего. Одна фабрика, и вся его доля — Арине. Вот это мне и не даёт покоя: почему так?

Тот же вопрос крутился и у меня. Когда человек приводит дела в порядок и спокойно пишет завещание, он расписывает всё подряд: бизнес, жильё, деньги, машину, дачу. Голованов же составил завещание ради одной-единственной вещи и спрятал от жены сам факт. Любовью к порядку такое не объяснишь — так делают, когда боятся чего-то конкретного. Оставалось выяснить, чего боялся Голованов. Может, как раз таки этой планируемой продажи фабрики?

— Простите за вопрос, — осторожно сказал Маньков. — Как погиб ваш муж?

Голованова выпрямилась и отчиталась короткими фразами, как по написанному:

— Он альпинист. С юности ходил в горы, лет до тридцати. Потом фабрика разрослась, стало не до гор: десять с лишним лет ни одного выезда. Проблемы на производстве начались ещё при нём, я не вникала, он работу домой не носил. Но последний год его ломало по-настоящему. Дикий стресс, страх, что не вытянет. Ходил к психологу, сидел на антидепрессантах — не помогало. В начале марта сказал: всё, мне надо перезагрузиться. Собрался и ушёл в горы, с группой.

Тут она впервые запнулась, выдержала довольно долгую паузу, но потом довела свой доклад до конца:

— Десять лет перерыва. Он себя переоценил. Из того похода Рома не вернулся.

Маньков, против обыкновения, не нашёлся, что сказать.

— А почему вы пришли именно сейчас? — спросил я. — А не пять месяцев назад?

— Я же уже сказала: мне было неприятно, что муж написал завещание, но в целом я ничего не имела против того, чтобы Арине отошла вся его доля, — ответила Агния. — А потом я начала вникать в дела фабрики. А там всё очень плохо. Да ещё и банк держит нас за горло, там такие платежи по кредитам, что страшно смотреть. Но появился покупатель на фабрику. Сделка больше чем на миллиард. Это выход, понимаете? Мы закроем все кредиты, и у нас ещё много останется. Это наилучший выход из сложившейся ситуации. А дочь говорит «нет». Время уходит, проценты растут, покупатель может передумать, а она говорит «нет»!

Я покосился на шефа. Лицо Маньков держал скорбно-сочувственное, и только кресло под ним коротко скрипнуло, когда прозвучала цифра.

— Не продадим — потеряем всё, — продолжала Голованова, заводясь. — Нам ещё повезло, что кто-то готов купить по-человечески. Не продадим сейчас, она через год-два уйдёт с молотка. Я пытаюсь объяснить это дочери, но она и слушать не хочет!

И тут Агния сорвалась.

— Да ей же самой жрать нечего будет! — крикнула она так, что я вздрогнул. — Мы по миру пойдём!

А потом она закрыла лицо ладонями и зарыдала в голос, по-настоящему, захлёбываясь всхлипами. И это было неожиданно. Пять минут назад я мысленно записывал её в злобные суки: мамаша явилась отжимать у дочери отцовское наследство. Теперь на диване сидела вымотанная, загнанная в угол женщина, у которой за полгода обвалилось всё, что было: муж, производство, отношения с дочерью. А теперь слетела ещё и маска сильной, уверенной в себе женщины.

Маньков заёрзал в кресле. Чего только в его богатой практике, наверное, не случалось, но на такой случай заготовленной фразы у шефа не нашлось. Я молча взял с края его стола коробку салфеток и подал Головановой. Та вытерла слёзы, выдохнула и за какую-то минуту снова стала той женщиной, которая жала нам руки в приёмной. Разве что красные глаза предательски блестели.

— Извините. Сорвалась, — негромко произнесла она. — Забудьте.

— Не стоит извиняться, — сказал шеф. — Мы понимаем, какие эмоции вас переполняют.

— Я на этой неделе была в двух юридических фирмах, — продолжила Голованова. — Обе сказали: шансов почти никаких. Обе отказались. Но Ирина говорит, что вы умеете творить чудеса. Должна же быть хоть какая-то зацепочка. Вы моя последняя надежда.

— Приятно, что нас так оценивают, — не без гордости произнёс Маньков. — Но ситуация действительно непростая.

Зацепочка между тем была, и искать её долго не пришлось: Голованова сама выложила её минут десять назад, между горами и банком, и даже не заметила, что выложила. Не заметил, похоже, и Маньков. А у меня слова «психолог» и «антидепрессанты» с той самой минуты лежали в голове на отдельной полке.

— Вы сказали, муж принимал антидепрессанты, — сказал я. — А можно здесь подробнее? Что принимал, с какого времени, кто назначил?

Шеф взглянул на меня с пониманием: похоже, догадался, к чему я клоню.

— Принимал последний год, — ответила Агния. — Что именно, не скажу: к врачу он ходил сам, со мной это не обсуждал. Видела коробочки. Но дома наверняка сохранились и медицинские заключения, и недопитые лекарства. Я могу поискать, если нужно.

— А когда было составлено завещание? — поинтересовался я.

— В середине января. За два месяца до того, как… — конец фразы она не договорила.

Вот зацепочка и обросла датой. Год стресса и таблеток, страх всё потерять, и в разгар этого человек тайно пишет странное завещание. Статья выскочила в голове сама, как они теперь выскакивали всегда: с номером, пунктом и готовой формулировкой, хоть сейчас в иск вставляй.

— Основание для спора есть, — сказал я. — Статья сто семьдесят седьмая Гражданского кодекса, пункт первый. Сделка, совершённая гражданином, хотя и дееспособным, но находившимся в момент её совершения в таком состоянии, когда он не был способен понимать значение своих действий или руководить ими, может быть признана судом недействительной.

— Значит, шанс есть? — осторожно спросила Агния.

— Шанс есть, — ответил я. — Но сразу скажу, что небольшой. И без документов он ничего не стоит. Нужны медицинские бумаги: у каких врачей ваш муж наблюдался, какие диагнозы, какие назначения. Принимал ли он препараты в январе, в момент подписания. И само завещание с точной датой.

Тут бы мне и остановиться. Но я не остановился.

— Только взвесьте одну вещь, — сказал я. — Это процесс против собственной дочери. Для неё он будет выглядеть просто: мать отняла то, что оставил папа. В пятнадцать лет такие вещи понимают уже по-взрослому, а прощают хуже, чем взрослые. Она может не простить вовсе. Вы этот риск посчитали? Оно того стоит?

Маньков выразительно кашлянул. Намёк я понял и задал уже другой вопрос:

— А спасти фабрику точно никак нельзя?

— Нет, — ответила Голованова. — Я же сказала: банк нас за горло держит.

— А конкретнее? — спросил я. — Сумма долга, графики, сроки?