Народный юрист II (СИ). Страница 12

— Не этого он боится, Борисыч. Он боится, что дочь узнает, что папа — мудак. Причём отменный.

— Моральный урод, — согласился Маньков.

— А ведь с виду и не скажешь. Такое приятное впечатление поначалу произвёл.

— Знаешь, Таранов. Настоящих злодеев я за всю свою практику видел штуки три, не больше. А вот таких, как этот Боря, обычных, в тапочках, с внуками и рассадой на балконе, вагон и маленькая тележка. Таких, которые ради лишних метров соседку со свету сживут, а потом придут к ней же пироги есть и в глаза смотреть. И самое противное, что у каждого из них в голове всё складно. Не для себя ж старался, для семьи. И вычислить таких заранее просто невозможно.

— Ну да, — согласился я, горько усмехнувшись. — Злодея хоть видно. Будь у Бори рожа злодея, мы бы сразу на него подумали.

— Вот-вот, — согласился Маньков. — А жену его видал?

— Видал.

— Нормальная баба. И, судя по её реакции, она действительно была не в курсе того, что муж творил. И сожалела она о его поступке намного сильнее, чем он сам. И теперь до конца жизни она будет жить с этим. И не уйдёт от него, разводиться не побежит. Столько лет вместе прожили, дети, внуки, квартира… Будут жить дальше. Она с пониманием, что муж у неё — конченая мразь, а он с пониманием того, что жена знает, что он мразь.

— Думаю, ей будет труднее, — сказал я. — Жалко её.

— Жалко, — согласился шеф. — Всех жалко.

— Ну не всех, — возразил я. — Бориса с Кравцовым мне нисколько не жалко.

— Будет жалко, когда они по полной за всё получат, — сказал Маньков. — А они получат, это я тебе обещаю.

— Не будет мне их жалко. Мне Галину Петровну жалко в первую очередь. Вот кому теперь действительно будет плохо, так это ей. У неё из-за этой мрази, может, вообще вера в людей теперь пропадёт.

— Не пропадёт, — сказал Маньков, помолчал немного и добавил: — Хорошая она. А хорошим людям всегда больнее всех достаётся. Плохие что? Плохие посидят на банкеточке, поскулят, пожалеют себя и дальше живут. А хорошие всё через сердце пропускают.

Спорить с этим я не стал. Я сунул руку в карман, нащупал ключи Галины Петровны и так и сидел, перебирая их пальцами. Мужик напротив давно ушёл, бабушка с пакетом тоже, а на их место сели другие. Я глянул на телефон: в коридоре мы просидели уже больше полутора часов.

Наконец дверь, за которой скрылась каталка, открылась, и в коридор вышел врач — мужчина лет пятидесяти, в синем медицинском костюме, с листком в руке. Он оглядел коридор и спросил:

— Кто со Свиридовой?

— Мы, — ответил я, и мы с Маньковым поднялись. — Что с ней?

— Да ничего страшного, — сказал врач. — Ничего такого, что должно вас сильно напугать. Инфаркта нет. Кардиограмму мы сняли, первые анализы хорошие. Давление у неё на нервах подскочило, и на этом фоне сердце сбилось с ритма. Приступ мерцательной аритмии. Отсюда и обморок. Ритм мы ей восстановили, сейчас прокапаем, будет спать.

— А долго ей у вас лежать? — поинтересовался я.

— Была бы помоложе, я бы её завтра отпустил, — ответил врач. — Но перед выходными рисковать не хочу. Тем более её к нам уже привозили, я в карточке видел. Пусть до понедельника под наблюдением полежит. А в понедельник с утра лично посмотрю и выпишу.

— А к ней можно? — спросил Маньков.

— Сегодня не надо, пусть отдыхает, — ответил врач. — Завтра приходите, в часы посещения.

Врач попрощался и ушёл обратно за двери, а мы с Маньковым так и остались стоять посреди коридора. И только тут я почувствовал, как у меня затекла спина: все эти полтора часа я, оказывается, просидел на пластиковом кресле в одной позе. Я потянулся и расправил плечи, Маньков кивком указал на дверь, и мы молча отправились на выход.

На улице всё так же жарило солнце. «Чайка» стояла у шлагбаума там же, где Маньков её бросил, одним колесом на бордюре, и охранник из будки смотрел на неё с явным неодобрением.

— Ну что, Таранов? — спросил шеф, отпирая машину. — Сразу на работу поедем или перекусим где-нибудь? Время-то обеденное.

Я глянул на часы в телефоне: без десяти два. Самый разгар рабочего дня и самое что ни на есть обеденное время. Стресс меня отпустил, и голод уже вполне ощущался.

— Перекусить было бы неплохо, — согласился я. — Но дай я сначала Кире позвоню. Я же тебе говорил, что хочу с ней встретиться и альбом фонда показать. Если она занята, то давай перекусим, да на работу. А если свободна, я лучше к ней рвану. Фонд никто не отменял.

— Никто, — сказал Маньков. — Звони давай. Только пошустрее, жрать хочется.

Глава 6

Кира взяла трубку после пятого гудка.

— Говори быстро, Таранов, я на объекте, — сказала она без всяких приветствий.

— Хотел тебе альбом фонда показать, — так же быстро ответил я. — Сегодня.

— Приезжай ко мне после шести. Домой.

И отключилась. Я убрал телефон и поймал себя на том, что улыбаюсь. Десять дней назад на «хочу тебе кое-что показать» Кира бросила бы трубку, шесть дней назад она назначила мне встречу в кофейне, а сегодня мне сказали «после шести» и «домой». Причём тем же будничным тоном, каким она говорит своё «перезвоню». Выходит, за полторы недели я продвинулся дальше, чем за всё забытое лето. Хотя кто его знает: может, и летом я не просто так лез к ней среди ночи через забор. И возможно, не стоит так уж верить этому «между нами ничего не было».

— Ну что? — спросил Маньков, прерывая мои раздумья.

Спрашивал он исключительно для приличия. Всё это время шеф стоял в полуметре от меня, слушал наш разговор из громкого динамика моего телефона и даже не пытался сделать вид, что не слушает.

— Вечером к ней поеду, альбом повезу, — ответил я. — Ты же всё прекрасно слышал. Так что давай, как и договаривались: перекусим, да на работу.

— Вот это правильно, — одобрил Маньков и полез в «Чайку». — А то я уж думал, мне одному сегодня работать придётся.

— А поездка по делам фонда — это уже не работа, да? — с возмущением спросил я, садясь в машину.

— Поездка по делам фонда к Кире! — поправил меня Маньков и ухмыльнулся.

После этого он завёл двигатель, отъехал от пропускного пункта и неторопливо покатил по улице, поглядывая по сторонам в поисках места, где можно нормально поесть. На первом же светофоре у шефа зазвонил телефон. Маньков, не отрываясь от дороги, ткнул пальцем в свою громадную сенсорную панель, и голос Натальи раздался из всех динамиков «Чайки» разом.

— Олег Борисович, к нам тут клиент пришёл, — сказала секретарша и тут же поправилась: — Клиентка. Вас спрашивает.

Маньков на секунду онемел, а потом вцепился в руль так, что Ласточка вильнула и из соседнего ряда нам длинно просигналили. Шеф этого даже не услышал.

— Наташа! — закричал он на весь салон. — Дай ей кофе! Всё, что угодно, дай! Пирожных купи, сходи! Только чтобы дождалась! Через двадцать минут приедем! Держи её, развлекай анекдотами, рассказами! Держи до нашего приезда!

— Да вы не волнуйтесь, Олег Борисович, — невозмутимо ответила Наталья. — Она к вам по рекомендации, поэтому явно дождётся.

Связь отключилась, а шеф ещё секунду сидел молча, вцепившись в руль. Я почти видел, как у него в голове идёт перестройка: только что человек выбирал между шашлычной и пельменной, а теперь у него в конторе сидела клиентка, и до этой клиентки нужно было как можно скорее добраться. Пока она не передумала и не ушла.

— Слыхал, Таранов? — Маньков перестроился в левый ряд и дал по газам. — По рекомендации! Нас рекомендует уже не только Герман!

— А с чего ты решил, что в этот раз не Герман? — поинтересовался я.

— Потому что он бы сначала мне позвонил, как в прошлый раз.

Ласточка второй раз за день неслась по городу так, что на неё оглядывались: утром мы гнали за скорой, теперь неслись к клиенту, и ещё вопрос, когда Маньков торопился сильнее: утром или сейчас. Про обед больше никто не вспоминал, и мой желудок, в котором с утра побывали только приготовленная Светой яичница, кофе с весами на пенке да стаканчик бурой больничной жижи, слабым урчанием возражал против такой замены обеда, но его мнением в этой машине никто не интересовался. Голодный Маньков и Маньков, почуявший клиента, — это два разных человека, и второй первого побеждает всегда, причём без борьбы.