Народный юрист II (СИ). Страница 10

— Никто не пострадал⁈ Да ты на неё посмотри! — взвился Маньков, показывая на Галину Петровну. — Человек полтора месяца спать не может, учеников растеряла, в суд её таскали, а он тут заявляет, что «никто не пострадал»! Ты на неё посмотри, говорю!

Посмотреть Борис так и не посмотрел. А я вот взглянул. Галина Петровна стояла, вцепившись рукой в дверной косяк, и лицо у неё посерело.

— Я ж по-хорошему сначала хотел! — не унимался Борис. — Сколько раз предлагал купить! Хорошие деньги давал, Петровна, вы ж сами помните! А вы всё нет да нет! Вот и пришлось немного схитрить.

— Немного схитрить⁈ — возмутился Маньков. — Кравцов нам твой план выложил: запретят ей играть, ученики уйдут, жить станет не на что, и она съедет, продав квартиру. Это ты называешь немного схитрить?

Борис на Манькова даже не взглянул. Он развернулся к жене и принялся оправдываться перед ней, захлёбываясь словами:

— Люда, ну я ж не для себя! Я ж для нас всех! Ты ж сама говорила: вот бы квартиру Петровны купить, внуки бы приезжали, всем места хватало бы! Ты ж из этого дома никуда не хочешь уезжать, а большую квартиру хочешь. Я ж для тебя старался!

Это было уже совсем мерзко. Пять минут назад он отпирался, потом уверял, что никто не пострадал, а теперь, когда отпираться стало некуда, спрятался за жену. Руки у меня сами собой сжались в кулаки, и после того, что случилось у колясочной с Егором и в «Потеряшке», это меня даже испугало. Я сунул их в карманы и так и держал.

— Не смей! — крикнула Люда так, что Борис отшатнулся. — Не смей меня в это впутывать! Я говорила «купить»! Купить, Боря! А не… не вот это всё!

Борис ничего не ответил. И мы с шефом молчали.

— Я ж Верочку твою бесплатно учила, Боря, — негромко произнесла в тишине Галина Петровна. — Помнишь? Когда у вас с деньгами совсем плохо было. Вы же мне как родные все. Как же так, Боря?

Борис молчал. Зато снова не выдержал Маньков.

— Эта женщина сделала из твоей дочери музыканта мирового уровня! — взревел он на всю квартиру. — У неё твоя Вера на самой большой фотографии в доме висит! И вот так ты её отблагодарил⁈ Да ты просто эталонный му…

Шеф осёкся, покосился на Галину Петровну и с видимым усилием закончил:

— Не мужик ты.

Пока шеф выговаривал Борису, я смотрел на Галину Петровну, и мне всё меньше нравилось то, что я видел. Она держалась за косяк уже обеими руками и дышала часто, ртом, а лицо у неё стало совсем серым.

— Борисыч, хватит, — сказал я. — Ты посмотри на неё.

Маньков уже открыл было рот для нового захода, но смолчал и посмотрел на Галину Петровну. И сразу притих: вспомнил про больное сердце клиентки.

— Галина Петровна, пойдёмте домой, — сказал я и осторожно взял её под руку. — Вам прилечь надо. А с Борисом мы потом договорим.

— Нет, — ответила она, не сводя глаз с соседа. — Пусть он скажет. Пусть он мне в глаза скажет!

Что она хотела услышать, я не понял — Борис и так уже во всём признался. Возможно, ждала извинений. Или каких-то дополнительных объяснений этого дикого поступка. Борис повернулся к ней и заговорил совсем жалобным голосом:

— Петровна… Простите. Помутнение какое-то нашло. Я ж не хотел, чтоб вот так…

— Помутнение — это когда человек один раз сорвался и наговорил лишнего или сделал что-то сгоряча, не отдавая себе отчёта, — сказал я. — А когда он полтора месяца платит другому, чтобы тот ходил к пожилой женщине под дверь, и получает от него отчёты: «сегодня заходил», «суд в понедельник»… Это уже не помутнение. Это целенаправленная травля.

Борис сник. Плечи у него опустились, ноги подогнулись, и он осел прямо на паркет, почти встав перед Галиной Петровной на колени.

— Я всё заплачу, — забормотал он снизу. — Всё, Петровна, всё до копейки. Стену вам заделаю. Ремонт сделаю, какой скажете. Сколько скажете, столько и заплачу… Только Верочке не говорите. Слышите? Верочке только не рассказывайте. Она ж не переживёт…

Впервые за эти два дня я слышал, чтобы Борис говорил тихо. Только Галина Петровна его уже не слушала, ей становилось всё хуже. Но Борис на это совершенно не обращал внимания, он думал только о том, как бы Вера не узнала, какой у неё отец.

Это надо было прекращать. Я подхватил клиентку под локоть и попытался развернуть её к выходу. Но она сопротивлялась, вырвала руку и посмотрела на Бориса сверху вниз. А потом сказала совсем тихо, почти шёпотом:

— Как ты мог, Боря…

А затем она подняла руку, прижала ладонь к левой стороне груди, и вторая её рука соскользнула с косяка.

Я успел её подхватить. Весила она всего ничего. Я опустил Галину Петровну на пол, придерживая голову, и заорал:

— Скорую! Борисыч! Звони быстро!

Глава 5

Маньков принялся истерично шарить по карманам, потом сообразил, где его телефон, и выдернул его из руки Людмилы. Та этого даже не заметила: стояла, раскрыв от ужаса рот, и смотрела на Галину Петровну.

— Нам нужна скорая! — закричал Маньков в трубку, дозвонившись до экстренной службы. — Женщине плохо! С сердцем! Без сознания!

А я тем временем думал, что делать с Галиной Петровной. Первую помощь я в жизни никому не оказывал, и в голове у меня было пусто. В памяти всплыл только плакат из школьного кабинета ОБЖ: сначала проверить, дышит ли человек, потом пульс. Я наклонился к самому лицу Галины Петровны и уставился ей на грудь. Секунда, другая… Грудь не шевелилась.

Тогда я схватил запястье клиентки и стал искать пульс. Пульса не было. Я сдвинул пальцы, потом ещё раз, прижал сильнее, и снова ничего. Вот тут мне стало по-настоящему страшно. Я переложил пальцы ей на шею, под челюсть, туда, где в кино всегда проверяют пульс, и наконец почувствовал его. Слабый, неровный, но он был. Никогда бы не подумал, что можно так обрадоваться слабому стуку под пальцами.

Жена Бориса опустилась на колени с другой стороны и принялась расстёгивать на Галине Петровне кофту. Застёгнута та была, как всегда, до самого горла, несмотря на август.

— Окно! — не оборачиваясь, крикнула Людмила мужу. — Боря, окно открой! Живо!

Борис сбегал к окну, открыл его, а потом стал рядом с нами и принялся причитать:

— Я ж не хотел… Петровна… я ж не хотел…

А Маньков тем временем воевал с диспетчером.

— Около семидесяти! — кричал он в трубку. — Какая разница, сколько точно, вы машину отправляйте! Да, без сознания! Адрес записывайте!

Шеф продиктовал диспетчеру адрес и код домофона, после чего обратился ко мне:

— Дышит? Таранов, там спрашивают, дышит она?

— Дышит! — ответил я. — Пульс есть, слабый!

Маньков повторил это в трубку, выслушал ответ и передал мне:

— Говорят, на спину её, ноги повыше. И ничего в рот не давать.

Жена Бориса сбегала в спальню и вернулась с подушкой. Я подсунул её Галине Петровне под ноги.

Борис тем временем прекратил громко причитать и отошёл в сторонку. Присел на банкетку, принялся раскачиваться взад-вперёд и тихонько поскуливать.

Сколько так прошло времени, я не понял — казалось, что целая вечность, хотя явно немного, раз скорая не приехала. Я проверял пульс у Галины Петровны каждые десять секунд, боясь каждый раз его не почувствовать. А после очередной проверки она вдруг пошевелилась, глубоко вздохнула и открыла глаза.

— Илюша? — еле слышно спросила она. — А что… Я упала, что ли?

— Упали, Галина Петровна, — ответил я. — Лежите, не вставайте. Скорая уже едет.

Борис услышал её голос, подскочил к нам, бухнулся на колени рядом со мной и снова запричитал:

— Петровна! Родная! Как вы? Как вы себя чувствуете? Петровна, вы меня слышите?

— Уйди отсюда! — закричала на него жена так, что он отшатнулся. — Уйди с глаз наших, подлец! Ты что наделал⁈ Ты посмотри, что ты наделал! Пошёл вон отсюда!

Борис тяжело поднялся, попятился и скрылся в гостиной.

— Давай её домой отведём, потихонечку, — сказал я шефу. — Там её хоть никто нервировать не будет.

Маньков сунул телефон в карман, и вдвоём мы подняли Галину Петровну под руки. На ногах она держалась еле-еле, но шла сама, мелкими шажками, и всё порывалась что-то сказать, а я каждый раз её останавливал. Жена Бориса шла впереди, открывала и придерживала двери. Мы уложили Галину Петровну на диван в её гостиной, и только тогда я наконец выдохнул.