Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 78

Она смотрела сверху вниз на его склонённую голову, на тёмные растрёпанные кудри, в которых запутался блёклый лунный свет, и внутри неё всё плавилось. Вся её былая злость, настороженность и ледяная броня рассыпались в прах перед этой неожиданной, уязвимой мужской нежностью. Её вспыльчивый, гордый характер, заставлявший её упрямо молчать в подвале Меншикова, сейчас капитулировал без единого боя. Ей невыносимо, до судороги в пальцах хотелось запустить свободную руку в его волосы, прижать его к себе и наплевать на все шпионские капканы Галантного века.

Рейнгольд медленно отнял губы от её ладони, но пальцев не разжал. Он поднял на неё свои потемневшие, шальные серо-голубые глаза, в которых плескалась неприкрытая мука.

— Вы сводите меня с ума, Мария… — сорванным, прерывистым шёпотом выдохнул он, и его дыхание опалило её кожу. В этом хриплом признании не было прежней спеси или постельного фавора, только глухое, отчаянное бессилие мужчины перед женщиной, которую он не может подчинить.

— И не пыталась, — почти беззвучно отозвалась Рита, заставляя себя выдержать его раскалённый взгляд, хотя в животе разливалась сладкая томительная вибрация, а сердце колотилось у самого горла.

Камергер судорожно сглотнул, ловя каждое движение её губ. Его ладонь переместилась выше, обжигая сквозь тонкую ткань перчатки её запястье, нащупывая бешеный, колотящийся пульс. Дистанция между их лицами снова сузилась до какого-то ничтожного дюйма. От него остро, упоительно пахло лавандой, табаком и морозным ветром набережной, и этот запах кружил голову сильнее любого вина. Рейнгольд подался вперёд, его рука скользнула по её предплечью, увлекая за собой, и Рита, окончательно теряя волю, сама качнулась навстречу. Она закрыла глаза, готовая сдаться этому запретному жару, плевать на Меншикова, на Остермана, на весь дворцовый контур, лишь бы его губы наконец оказались на её губах в горячем поцелуе.

Их губы наконец встретились — медленно, почти пугливо, словно оба они боялись спугнуть это звенящее, хрупкое мгновение. Никакой прежней животной схватки или нахрапистого гвардейского нажима. Это был трогательный, невероятно нежный и глубокий поцелуй, который, казалось, длился и длился бесконечно, стирая границы веков и сословий. Весь огромный, полный опасностей барочный мир за стенами малой залы в одну секунду просто сузился до размеров этой полутёмной комнаты, а все дворцовые звуки — далёкий гул куртага, шорох шёлка и завывание февральской вьюги за окнами — пропали, растворившись в тишине.

Маргарита, окончательно потеряв контроль над собственным телом, со стоном сдалась этой чистой, обжигающей чувственности. Наперекор жгучей боли в спине, она подалась вперёд и запустила-таки свои дрожащие, тонкие пальцы в его тёмные кудри, притягивая Рейнгольда к себе ещё ближе. Плотный шёлк его камзола под подбородком казался раскалённым. Граф глухо, прерывисто простонал ей прямо в губы, ловя её выдох, и его ладони переместились на её талию, бережно, но крепко.

Они целовались так, словно этот глоток нежности был их последним спасением перед неминуемой плахой. Рита отвечала на каждое движение его губ с той же неистовой, вспыльчивой искренностью, которую так долго и мучительно копила под ледяной маской. Из её груди вырывался ответный, беспомощный и позорный стон полного подчинения этой безумной тяге, а в животе разливалось такое густое, сладкое томление, что кружилась голова. В эту минуту на её губах не было яда, а в его действиях — интриг. Осталось лишь чистое, звенящее и невыносимо прекрасное чувство двух сильных, раненых характеров, которые наконец нашли друг друга в темноте заброшенной галереи.

Время потеряло всякий смысл, превратившись в один сплошной, обжигающий вдох. Поцелуй становился глубже, отчаяннее, теряя первоначальную робкую осторожность. Рейнгольд прижался к её губам с такой голодной, исступлённой силой, что у Риты поплыло перед глазами. Её пальцы сильнее запутались в его кудрях, сминая пряди и наводя беспорядок. Из груди то и дело вырывались тихие, рваные стоны, которые он жадно ловил своими губами.

Камергер задыхался, его дыхание — горячее, сбивчивое, пахнущее табаком — обжигало ей лицо. Ладони графа скользнули чуть выше по талии, сминая плотную ткань платья, и Рита глухо застонала, чувствуя дикое, неуправляемое вожделение. Они целовались на грани безумия, деля один воздух на двоих в этом полумраке, пока мир за стенами залы продолжал безмолвно рушиться.

Рейнгольд медленно отстранился всего на миллиметр, но его губы продолжали лихорадочно касаться уголков её рта, подбородка, спускаясь к пульсирующей жилке на шее.

— Мария… Боже мой, Мария… — с глухой, прерывистой мольбой, задыхаясь от нахлынувшего чувства, выдохнул. Его руки дрожали, прижимая её к себе так крепко, словно он пытался навсегда спрятать её от всего мира. — Пойдёмте со мной. Нынче же. Ко мне в покои… Нам никто не помешает, клянусь вам… Будьте со мной.

Эти слова, сорвавшиеся с его губ вместе с горячим придыханием, беспощадно ударили Риту. Словно ледяной ушат колодезной воды из меншиковского подвала с размаху вылили ей на голову.

Чувственный туман рассеялся в одну долю секунды. Разум вернулся с такой сокрушительной, отрезвляющей силой, что у неё перехватило дыхание. Долбаная барочная реальность. Перед ней на коленях стоял действительный камергер двора. Постельная игрушка угасающей государыни. Мужчина, который делил ложе с императрицей ради куска власти, и сейчас этот кулуарный хищник звал её, Марию, бывшую фаворитку покойного царя, к себе в постель? Сделать своей новой тайной забавой? Очередной разменной монетой в дворцой грызне?

Маргарит вскипела мгновенно. Звонкая, хлёсткая пощёчина разорвала тишину малой залы. Ладонь Риты с размаху опустилась на его бледную щёку, заставив голову Лёвенвольде дёрнуться в сторону.

— Вы решили, что поцелуй — это моё согласие на постель, граф Рейнгольд?! — задыхаясь от обиды, прошипела она.

Рита рывком вскочила с бархатного кресла, наплевав на рвущую боль в изрезанной спине. Её глаза безумно сверкали в лунном свете. Прежде чем опешивший, побледневший камергер успел хотя бы подняться с колен, она со всей силы, толкнула его ладонями в грудь, заставив покачнуться и отступить назад. Её всю колотило от дикого гнева, гордости и подступивших к глазам злых слёз бессилия.

Рита, скрежетнула ключом, рванула на себя тяжёлую дверь и выскочила из малой залы. Она почти бегом бросилась прочь по погружённым в полумрак переходам фрейлинского крыла. Тёмно-зелёный шёлк юбок тяжело шуршал, путаясь в ногах, но она не замечала этого. Рита сгорала от удушающего гнева, сквозь который прорывалась дикая, иррациональная обида. Ведь если отбросить сословную спесь и барочные условности, она ведь сама безумно хотела его в эту минуту.

Чего ей стоило просто переспать с ним здесь, наперекор всему двору? Да ничего! Подумаешь — обычная физиология, утоление физического голода, которого её тело было лишено слишком долго.

Но трезвый, холодный расчёт мгновенно ставил всё на свои места. Поддайся она этой тяге, переступи она порог его спальни — и Рейнгольд получил бы над ней абсолютную, власть. Из опасного кулуарного соперника она в один миг превратилась бы в послушную фаворитку, и кто знает, как тогда повернулась бы её жизнь при этом людоедском дворе. Ей нельзя было ломать свой первоначальный план и отступать от выверенного пути ни на один миллиметр.

На крутом повороте анфилады, укрытом густой тенью бархатных портьер, Рита со всего маху натолкнулась на обжимающуюся, тяжело дышащую парочку. Она едва успела отпрянуть, как испуганный вскрик разорвал тишину коридора.

— Мария?! Ты же ушла к себе!

Свет факела выхватил из темноты Сербана. Брат стоял, крепко зажав у стены молоденькую белокурую фрейлину из свиты великой княжны. Вид у девицы был весьма растрёпанный: губы припухли от долгих поцелуев, а роскошное парчовое платье было бесстыдно спущено с плеч, обнажая белизну тонкой кружевной камизы. Сербан, ничуть не смутившись, лишь раз досадливо зыркнул на сестру, затем с безупречным гвардейским лоском поцеловал фрейлине ручку, помог ей поправить корсаж и резко перехватив Риту за локоть настойчиво потащил её в сторону её покоев.