Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 75

— Ну не дуйся ты, Сербан, — с теплотой в голосе произнесла Рита, коснувшись ладонью в перчатке его жёсткого рукава. Брат даже не шелохнулся, упрямо разглядывая питерские сугробы. — Сама знаю, что рано. Но мне действительно необходимо быть сейчас при дворе. Без меня Пётр снова увязнет в кутежах, а Наталье тяжело одной со всем этим справляться. Я должна им помогать.

Сербан лишь глухо, пренебрежительно фыркнул, но Рита почувствовала, как спало напряжение в его плечах.

Когда экипаж наконец замер у парадного крыльца фрейлинского корпуса, брат вышел первым. Он резко распахнул дверцу и, не дожидаясь, пока Рита ступит на обледенелую подножку, уверенным гвардейским движением подхватил её на руки. Рита ощутила, как сильно забилось его сердце под сукном кафтана. По его резко заигравшим желвакам было видно, что Сербан всё ещё чертовски хочет спорить, ругаться и требовать, чтобы она немедля вернулась домой.

Но Рита даже не подумала сопротивляться или просить, чтобы её опустили на землю. Она лишь крепче обняла его за шею, утыкаясь носом в холодный мех его воротника и безмолвно благодаря за эту суровую, неуклюжую братскую заботу. Сербан молча, размашисто шагая мимо опешивших лакеев и дежурных гвардейцев, бережно донёс её на руках через все бесконечные галереи прямо до дверей её собственных покоев.

В комнатах царило странное, гнетущее запустение. Стеши и Дуняши почему-то не было на месте — лавки пустовали, а на бюро лежали сиротливые нитки с иголками. Рита устало опустилась на край кушетки, не снимая тяжёлой, пахнущей морозом шубы. Внутри накатило странное, щемящее чувство, будто её не было во дворце не какие-то пару дней, а долгие, бесконечные месяцы. Весь этот барочный мир за время её болезни словно покрылся тонкой дворцовой пылью.

Но не успела она подняться, чтобы наконец раздеться и смыть с себя дорожную сырость, как в прихожую тихонько поскрёбся лакей. На серебряном подносе белел узкийбелый конверт. Рейнгольд. Его личный слуга доставил бумагу через минуту после её приезда.

Рита забрала записку и долго, неподвижно смотрела на её плотные края. Пальцы едва заметно дрожали. Она застыла посреди погружённой в сумерки комнаты не зная, как поступить — сжечь листок сразу, как она делала до этого, или всё-таки сломать восковую печать и прочесть, что там написано.

В голове лихорадочно крутился безумный рой мыслей. В памяти всплывало его утреннее предупреждение в галерее, его слова о субботнем капкане и та страшная, злая страсть, на грани которой они балансировали в карете. Дикое, неуправляемое влечение её собственного тела к этому человеку пугало её. Но что стояло за этим со стороны самого камергера? Настоящее ли это, искреннее мужское влечение к ней, Марии, или прибалтийский лис просто затеял очередную изощрённую интригу? Что, если он решил банально поиграть с её гордостью, привязать её к себе через эту порочную тягу, чтобы окончательно лишить воли и сделать послушным орудием в своих руках? После подвала Меншикова верить кому-либо в этом людоедском веке было чистым безумием.

Рита судорожно вздохнула, чувствуя, как боль в спине отрезвляет её раскалённые мысли. Она решительно шагнула к изразцовому камину, где ещё теплились багровые, угасающие угли, и разжала пальцы. Записка Лёвенвольде упала прямо в золу, неохотно занялась тусклым пламенем, свернулась и через секунду рассыпалась чёрным пеплом. Маргарита не станет играть по его правилам.

Она развернулась, чувствуя дикую усталость, и пошла в спальню. Завтра утром ей предстоит вернуться в строй, выдержать ледяной взгляд Остермана и снова взять в свои руки управление разорванным дворцовым контуром.

Утром Маргарита одевалась долго и мучительно. На этот раз она наотрез отказалась затягивать шнуровку и наплевала на тугой корсет — здоровье и истерзанная спина были куда важнее глупых сословных приличий. Облачившись в самое удобное, свободное и тёплое платье из плотного тёмного сукна, под которое Акулина бережно подложила чистые холщовые повязки с мазью, она отправилась в учебную канцелярию.

Рита прибыла заранее, не желая давать Остерману ни единого повода для новых подозрений. Вице-канцлер уже сидел за своим рабочим столом, обложившись депешами. Увидев её барон замер, окинул её бледное лицо внимательным взглядом, а затем поприветствовал сухо, но для него — человека редкой душевной скупости — весьма приветливо:

— Рад видеть вас в здравии, Мария Дмитриевна. Известие о вашей внезапной простуде весьма расстроило учебный порядок цесаревича. Надеюсь, невский воздух более не причинит вам вреда.

Рита лишь чинно наклонила голову.

Спустя четверть часа в канцелярию вошёл Пётр Алексеевич. Едва переступив порог и завидев Риту, цесаревич явно обрадовался. Его глаза мгновенно вспыхнули живым мальчишеским блеском, но он изо всех сил старался этого не показать перед суровым Остерманом. Мальчик напыщенно вздёрнул подбородок и небрежно бросил:

— А, Мария Дмитриевна... Стало быть, хвороба ваша отступила. Доброго утра. Ванечка Долгоруков сказывал, вы едва ли не при смерти лежали.

— Ваше высочество, слухи во дворец всегда преувеличивают тяжесть обычного зимнего занеможения, — мягко улыбнулась Рита, чувствуя, как от его скрытой детской радости на сердце снова разливается тепло.

Едва цесаревич устроился за столом, Рита живо шагнула вперёд и начала урок через совершенно новую, опасную ролевую игру — игру-восстание. О бунтующих мальчишках из своего салона на Миллионной она даже не заикнулась.

— Представьте, государь, — Рита разложила перед ним чистый голландский лист и ткнула угольком в самый центр. — Вспыхнул бунт. Голодный, грязный, безжалостный площадной мятеж. Казна пуста, а толпа с вилами идёт на ваши Коллегии. Вы обязаны принимать решения как Правитель. И извольте озвучивать свои действия исключительно на латыни, а указы — собственноручно прописывать латинским слогом.

Остерман от такой дикой темы урока мгновенно замер с пером в руке. Вице-канцлер на протяжении всей игры смотрел на Риту сурово, осуждающе — в его понимании цесаревичу негоже было даже мыслить о подобных низах. Но Рита твёрдо решила, что Пётр обязан знать о возможных, самых жестоких реалиях империи, которой ему предстоит править, а не только зубрить версальские уклады.

Пётр Алексеевич азартно увлёкся игрой, но принимать решения самостоятельно мальчик наотрез не хотел. Ему было трудно, он капризно дул губы растерянно переводил взгляд с бумаги на Риту, пытаясь угадать правильный ответ, и упрямо ждал её подсказок, буксуя на сложных латинских оборотах.

В самый разгар урока тяжёлая дверь канцелярии бесшумно отворилась.

В комнату вошёл Рейнгольд Лёвенвольде. Действительный камергер не стал вмешаться в ход игры, лишь тихо прислонился плечом к косяку у окна. Граф долго, невероятно внимательно и пристально смотрел на Риту, буквально ловя каждое её движение, каждый поворот головы и вздох.

Но Рита даже не шелохнулась. Стоило камергеру появиться в комнате, как она мгновенно включила полный, абсолютный игнор. Прикрывшись ледяной непробиваемой маской, она продолжала требовательно стучать пальцем по голландскому листу перед Петром, ни разу не повернув головы в сторону окна и всем своим видом показывая, что граф для неё — пустое место посреди этого кабинета.

Едва барон Остерман закрыл гроссбух, объявляя конец занятий, Рита поспешно поднялась. Грудь невыносимо сдавило, в горле застрял сухой спазм. Сдерживать кашель при цесаревиче стоило огромных сил. Нужно было как можно скорее добраться до своих комнат и выпить приготовленный Акулиной травяной отвар. Спрятав дрожащие ладони в муфту, она быстрыми шагами вышла в коридор, даже не взглянув на застывшего у окна камергера.

Рейнгольд вышел следом. Уверенный стук его каблуков нагонял её в пустынной галерее.

— Мария Дмитриевна, постойте, — негромко, но настойчиво позвал Лёвенвольде. — Прошу вас, выслушайте меня. Нам нужно поговорить.

Маргарита упрямо ускорила ход, принципиально не оборачиваясь и полностью игнорируя его голос. Каждое движение спины отзывалось дёргающей болью под плотным сукном платья, но она лишь стискивала зубы.