Пленница его интриг, или как переиграть фаворита на его же поле (СИ). Страница 62

Карета снова набрала ход, а камергер уже сидел напротив Риты. Граф выглядел пугающе спокойным, собранным и леденяще-холким. Лишь в глубине светлых глаз, едва подсвеченных уличными фонарями, угадывался жёсткий, опасный блеск. От его бархатного плаща пахло морозной хвоей и лавандой. От этого до боли знакомого аромата Рита судорожно вздохнула. В груди сладко полыхнуло то самое чувство, которое она так тщательно пыталась выжечь из себя все последние дни. Сердце предательски зашлось в бешеном ритме, к щекам прилил жар. Рита изо всех сил вцепилась пальцами в муфту, молясь только об одном, чтобы Лёвенвольде в этой купейной темноте экипажа не заметил, как сильно её трясёт от одной его близости.

— Что это значит, граф? — ледяным тоном спросила она. — Вы штурмом берёте девичьи экипажи?

— Вы играете в слишком опасную игру, княжна, — сухо отозвался Рейнгольд, проигнорировав её вопрос. Он медленно подался вперёд, и его голос прозвучал как смертный приговор. — Ваша затея с Салоном на Миллионной — чистое безумие. Вы хоть понимаете, что прямо сейчас организуете тайное сопротивление против государыни Екатерины Алексеевны? Собрать у себя недорослей из первейших фамилий двора, сманивать наследников подле фрейлинского крыла... Хотите организовать переворот?

Рита нахмурилась, отчаянно борясь с приливом нежности и страха, который едва не проступал на её лице. Ей стоило колоссальных усилий не выдать свою слабость перед этим мужчиной.

— Да какое сопротивление, граф Лёвенвольде?! — сорвалась на горячий, дрожащий шёпот Рита, тоже подаваясь навстречу. — Опомнитесь! Это же просто детки! Обычные мальчишки, которые приходят ко мне в дом учить латынь и читать французские трактаты! Они чисты перед престолом!

Рейнгольд вдруг язвительно рассмеялся, и от этого сухого смеха у неё по спине поползли мурашки. Карету ощутимо подбросило на обледенелой колдобине. Граф резко подался вперёд, срываясь со своего места, и в одно мгновение оказался нависающим над ней. Он с силой впечатал своё колено в кожаную подушку дивана прямо возле её бедра, блокируя Риту в углу сиденья и сминая шёлк её платья.

— Детки?! — прорычал он, и его ледяная маска окончательно треснула, обнажая ревнивый морок. Его сильные пальцы железной хваткой впились в её плечи, прижимая к бархатной обшивке кареты. — Не смейте дурачить Тайный сыск, Мария! Ежели Меншиков прознает хоть о тени этого вашего круга, он ваш Салон под корень выжжет! И вас не просто под заставу отправят. Вас, княжна, и весь ваш молдавский род Кантемиров пустят прямиком на плаху за государственную измену! Под топор пойдёте все!

— Да пустите же вы меня! — зарычала Рита, извиваясь под его телом и со всей дури толкая кулаками в его грудь. Из-за близости его губ у неё кружилась голова, а любовь, смешанная с яростью, почти душила её. — Какое вам дело до моей плахи?! Вы кто такой, чтобы судить мои шаги?!

—Такое, что я не дозволю вам... сгореть!— выдохнул Рейнгольд на французском, и его дыхание опалило ей подбородок. Он сжал её плечи ещё крепче, почти до синяков, умирая от неконтролируемой ревности к мальчишкам. — Вы из-под моего контроля никуда не уйдёте, Мария! Слышите меня?! Не смейте... не смейте вертеть хвостом перед этими недорослями!

— Да никогда в жизни я перед вами отчитываться не стану! — задыхаясь от нахлынувших чувств, выплюнула Рита, упрямо глядя ему прямо в шальные глаза.

Они замерли в этой тесной, раскалённой полутьме кареты. Пространство между их телами исчезло вовсе. Рита видела, как ходит ходуном его грудь под измятым галстуком, чувствовала жёсткое давление его колена у своего бедра и понимала, что скрывать её собственную муку больше невозможно, ведь всё было написано на её горящем лице. В этой оглушительной, звенящей тишине, тяжело и часто дыша друг другу в губы, они застыли в шаге от падения. Нависая друг над другом, они почти целовались в полумраке экипажа, зажатые между страхом плахи и непреодолимым плотским притяжением.

И вдруг её прошил леденящий укол трезвой, безжалостной памяти, который мгновенно пробил чувственный туман.

Рита распахнула глаза, упираясь ладонями в расшитую серебром грудь Рейнгольда. Безумный угар отступил, оставив после себя горький привкус опасности. Перед ней сидел не просто мужчина, от которого у неё подкашивались ноги, — перед ней дышал действительный камергер двора, постельная игрушка угасающей Екатерины Алексеевны. А она сама бывшая фаворитка покойного мужа этой самой царицы. Позорный, калечащий расклад. Если Тайная канцелярия или ищейки Меншикова застукают их в этой петле, Рита в один ход подставит под жесткую раздачу всю свою семью. Стать очередной разменной монетой в играх этого прибалтийского лиса она не позволит.

— Извольте вспомнить своё место, граф Рейнгольд, — ледяным тоном оборвала она его, выпрямляя спину. — Или утренние обязанности в государевой опочивальне отняли у вас остатки разума? Напомнить вам, чьей милостью вы вообще держитесь у трона?

Лёвенвольде от её хлёсткой шпильки мгновенно застыл. На его лице проступила злая усмешка, а серо-голубые глаза хищно сузились. Рита, собрав в кулак всю свою волю, упёрлась ладонями в его плечи и резко оттолкнула графа от себя. Сделать это в тесном пространстве кареты, превозмогая физическую слабость и тяжесть собственного зимнего платья, было чертовски сложно, но возможно.

Камергер покачнулся и отступил к противоположному сиденью, тяжело дыша.

Внутри у Риты всё клокотало. Сердце билось испуганной, запертой в клетке птицей, мысли путались, а физический голод выл в полный голос. Ей сейчас просто хотелось плюнуть на всю эту геополитику, на Остермана, на суды в Сенате, рвануться обратно и самой схватить этого порочного мужчину за расстёгнутый ворот кафтана.

— Вы опасная женщина, Мария, — со свистящим придыханием произнёс Рейнгольд, оправляя кружевные манжеты и подбирая с пола кареты серебряную трость. — Но помните, что осаду Миллионной я не прекращу.

Карета уже замедляла ход, поворачивая к парадным воротам дворца. Граф Рейнгольд резко рванул на себя деревянную дверцу. Январский морозный ветер крутанул подол его камзола, и камергер размашистым безупречным движением выскочил из экипажа прямо на ходу, мгновенно растворившись в вечерних сумерках между колоннами.

Дверца захлопнулась. Рита осталась в полумраке одна. Железный самоконтроль, который она удерживала перед ним из последних сил, дал трещину. Голова шла кругом, к глазам подступили горячие, злые слёзы. Она вжалась лицом в холодный куний мех накидки и готова была разрыдаться от бессилия, злости на этот людоедский век и на саму себя.

Карета с глухим стуком колёс замерла у крыльца Зимнего дворца. Рита ещё не успела смахнуть с ресниц злые, горячие слёзы после побега Рейнгольда, как тяжёлая деревянная дверца резко распахнулась снаружи.

На пороге стоял Иван Долгоруков.

Вместо привычной кавалерийской наглости на его лице застыла робкая, почти испуганная забота. Восемнадцатилетний гвардеец, весь вечер слонявшийся по галереям в ожидании её возвращения с Миллионной, шагнул вперёд и бережно протянул ей широкую ладонь в перчатке. Рита сделала судорожный вдох. Её до сих пор била неуправляемая дрожь, тело никак не могло отойти от лавандового плена, в который её поймал Лёвенвольде. Ноги были ватными, тёплые зимние ботильоны скользили по обледенелым доскам, и ей пришлось подчиниться обстоятельствам. Она вынужденно опустила свои пальцы в его ладонь, чувствуя, как Иван аккуратно, с несвойственной ему нежностью поддерживает её.