Император Пограничья 32 (СИ). Страница 19

— Ваше Высочество, мне нужно пустить свою силу под кожу, — предупредила она. — Если вы станете сопротивляться, я не пройду.

— Лекаря я пускаю, пущу и вас, графиня, — Свен поудобнее устроил подбородок на руках. — Входите, разуваться не нужно.

Воля у Свена была крепкая: другой на его месте за столько лет в коляске давно бы сломался.

Полина опустила ладони ему на спину, у самой шеи, и закрыла глаза. Я почувствовал тончайшие нити её силы, ушедшие под кожу. Свен лежал смирно и на этот раз обошёлся без шуток. Она медленно вела руками сверху вниз и у каждого позвонка останавливалась на пару вдохов. Минуты через три она открыла глаза, попросила лист бумаги, быстро набросала позвоночник и одной уверенной линией нарисовала поперёк него кольцо.

— Вода есть в каждой клетке, — Полина постучала карандашом по листу. — В живой ткани вода всё время ходит: клетка пьёт и отдаёт. В мёртвой стоит. Вокруг старой раны неподвижная вода лежит кольцом, и нервы там мертвы. Внешний край резкий, будто очерчен циркулем, и сразу за ним нервы уже живые.

На рисунке кольцо вышло почти красивым. Такого края удар не оставляет: ткань вокруг места повреждения отмирает неравномерно, и эта аккуратность мне не нравилась.

Потом Полина развязала тесьму на папке Оболенского, отыскала нужный лист и дотошно сверила записи с результатами своего осмотра. Лицо у неё потемнело. Взглянув на меня, она покосилась на затылок Свена, и я понял, что говорить при больном ей не хочется. Она молча закрыла папку.

— Говорите при мне, графиня, — Свен покосился на неё, не отрывая подбородка от рук. — Спина моя, и новости о ней тоже мои.

Полина помедлила ещё мгновение и заговорила.

— Когда вас осматривал Оболенский, мой двоюродный дядя, живые ткани вокруг мёртвой зоны были полнокровны и упруги, так он и записал. Прошло восемь лет, и сейчас они заметно истощены. Болезнь наступает, Ваше Высочество, и ждать нельзя.

— Я бы отступил, да ноги капитулировали раньше меня, — отозвался Свен после паузы.

Небрежный тон давался ему, похоже, нелегко.

Синеус с самого начала стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча следил сперва за лекарем, потом за Полиной. Теперь он шагнул к изголовью.

— Мне нужна тишина. И вы, Ваше Высочество, откройтесь мне так же, как графине.

— Проходите, барон, — вздохнул Свен, и плечи у него обмякли. — Графиня уже протоптала дорожку.

Рук Синеус на спину не положил: остеомант читает кость на расстоянии. Он просто встал над Свеном. Начал Синеус с шеи и пошёл вниз, позвонок за позвонком, коротко и ровно называя то, что видит. Правая рука у него висела вдоль тела, но пальцы чуть вздрагивали всякий раз, когда он переходил ниже, и по ним я про себя считал позвонки.

— Шея чистая. Плотность хорошая. Костям лет тридцать с небольшим.

— Хоть что-то во мне по возрасту, — пробормотал Свен.

— Грудной отдел цел, — Синеус посмотрел ниже, на ноги, раздробленные когда-то Стригой. — Тут всё как новое. Ни смещений, ни трещин, будто кости и не ломали. Тонкая работа.

— Оболенский постарался, — хмыкнул Свен. — Лучшие ноги при дворе, барон, только слушаются хуже всех.

Пожарский вернулся к осмотру поясницы и замер, глядя на шрам.

— Здесь. Костная мозоль толстая. Кость четырнадцать лет срасталась и перестраивалась, и теперь на месте перелома она плотнее, чем выше и ниже его.

Он протянул руку, не глядя, и Полина, тоже не глядя на него, вложила ему в пальцы свой рисунок. После стычки на корвете эти двое держались друг с другом безупречно вежливо, как дуэлянты у барьера. Синеус сверил рисунок со спиной принца и кивнул.

— Центр вашего кольца как раз на месте перелома, графиня.

Потом мой брат замолчал и стал исследовать кость всё глубже, слой за слоем. Дышал он редко и неглубоко, лицо у него побледнело, на висках выступил пот, и одна капля сползла по скуле к подбородку. Даже в бою и на ритуальной платформе в подвале «Чёрного Вигвама» я не замечал у брата такого напряжения, и от этого мне стало не по себе.

— Барон, если вы там нашли клад, делим пополам, — не выдержал Свен. — Мне спина, вам находка.

Синеус не ответил. Полина сидела неподвижно, сжав в пальцах карандаш. Отвернувшись от окна, лекарь не отрывал взгляда от моего брата. Часы на каминной полке отстучали минуту, потом вторую.

Наконец брат поднял голову и посмотрел на меня.

— Нашёл, холера!

Глава 7

— Что там? — спросил я, шагнув ближе к кровати.

До сих пор о беде мы судили лишь по сведениям, собранным в Сергиевом Посаде, и ни одно из них не указывало, где искать её причину. Плечи сами расправились: враг наконец вышел из тумана и подставился под удар.

Синеус, ещё не пришедший в себя после такой работы, помедлил с ответом. Он снова посмотрел на поясницу принца, проверяя себя, и только потом выпрямился.

— Чужая кость. В позвонке, у самого перелома, сидит осколок когтя Стриги длиной с фалангу мизинца. Кость принца наросла вокруг него, закрыв со всех сторон.

Карандаш в руке Полины с хрустом переломился. Придворный лекарь шагнул от окна и тихо спросил Свена, не ошибается ли барон, читай, можно ли ему верить. Принц ответил по-шведски двумя словами, и артефакт тут же перевёл: «Не ошибается». Старик долго разглядывал свои ладони, потом глухо заговорил:

— Четырнадцать лет мои руки лежали на этом месте.

— Ты держал меня на плаву, старик, — сказал ему Свен потеплевшим голосом. — Искать в моей спине когти тебя никто не просил.

Я смотрел на лекаря с уважением: воюя с невидимым врагом, он годами поддерживал жизнь принца, прервавшись лишь на ту неделю, о которой сам нам рассказал.

Свен тем временем обратился к нам, и тепло из голоса пропало.

— Щедрый попался Хельбьёрн. Оставил мне кое-что на память.

— Этого не может быть, — Полина заговорила быстро, и на скулах у неё проступили красные пятна. — Часть Бездушного фонит некроэнергией так, что это чувствуешь через стену. Любой целитель учуял бы такой осколок в первый же день. Я только что обследовала спинной мозг в этом месте и не почувствовала ничего.

— Потому что он не фонит, графиня, — Синеус наконец отвёл взгляд от спины принца. — Его заглушили. Кто-то очень постарался, чтобы целитель видел на месте осколка только сросшуюся кость. Потому его и не нашли ни Оболенский, ни здешние лекари. Князь трижды проиграл из-за него: осколок сводил на нет всё лечение, а травма тут почти ни при чём.

— Кто-то, барон? — Свен впервые повернул голову набок, чтобы видеть Синеуса. — Я думал, у Хельбьёрнов не бывает хозяев. Хотя тот, что достался мне, вёл себя странно: пробежал мимо Сигурда и стражи, никого не тронув, и бросился прямо на меня. Тогда я решил, что мне просто не повезло.

— Хороший вопрос, Ваше Высочество, — ответил Синеус и, многозначительно глянув на меня, больше ничего не добавил.

Из всех прозвучавших в комнате слов принц зацепился ровно за то, которое стоило внимания.

— Тогда как его нашли вы? — спросила Полина.

Спрашивала она без вызова, однако смотрела на барона так же пристально, как на палубе «Эйнара». Мне это не понравилось. Графиня слишком хорошо умела находить то, чего не видели другие, а насчёт барона у неё уже появились подозрения.

— Моё дело кость, графиня, а не вода, — Синеус чуть дёрнул плечом. — Кость Стриги я на ощупь знаю ещё с Рыбинского моря. Перещупал её там столько, что хватит на две жизни.

В этом ответе прозвучала лишь половина правды. Целитель видит, как устроена кость, а остеоманту открыта сама её природа, и потому брат различил под наросшей костью чужую. Об остальном при Полине говорить не следовало. Синеус, насквозь пропитанный некроэнергией и вырабатывающий её с каждой раной, чувствовал в кости твари родственную силу, скрытую от целительского поиска. Скажи он это вслух, и графиня не отстала бы от него до самого отъезда.

А так надёжно заглушить осколок мог только создатель твари.

Синеус вытер ладонь о штанину, хотя к Свену так и не прикоснулся. Замкнувшись, брат смотрел мимо нас, в стену, и по привычке шарил рукой в кармане, где держал монету. О том, что ещё он почувствовал в осколке, я решил спросить вечером, без свидетелей.