Не та война (СИ). Страница 15

Я допил чай и пошёл будить Дорохова.

Глава 6

Позиция 4-й роты. 18–19 октября 1914 года.

В одиннадцать утра Дорохов и Бугров стояли у моей землянки. Оба уже знали, зачем идут. Ржевский, видимо, распорядился сразу после моего ухода.

Я вышел, застёгивая шинель. Фёдор сунул мне планшет — жёсткий кожаный, с карандашом и несколькими листами писчей бумаги. Рука узнала застёжку. Бумаги было мало; следовало сначала обдумать схему, потом чертить.

— Василий Матвеевич. Младший унтер. Ведите.

Дорохов козырнул, развернулся. Бугров — коротко, молча, с тем слегка испытующим выражением глаз, с которым он вчера показывал мне позиции. Мы двинулись по ходу сообщения в сторону правого фланга.

Дорохов шёл впереди, я за ним, Бугров последним — с лопатой и топориком. Лопатой он будет намечать линию на земле, я перенесу её на бумагу. В университете мой чертёж служил иллюстрацией к статье. По этому чертежу завтра начнут копать. Ошибка останется не на странице, а в позиции.

В «усу» днём всё выглядело иначе, чем ночью. Стенки, которые ночью меня облегали, теперь казались ниже и кособокими, с размытым верхом. Настил на дне был тем же, что утром, — гнилые жерди в чёрной воде, — но воды в некоторых местах прибавилось. Я поглядел вверх: небо затянуло, дождя не было, но было то мутное его обещание, которое в галицийском октябре не обманывает.

Мы дошли до середины «уса». Я остановился.

— Василий Матвеевич, позвольте объяснить. Здесь нужны три колена. Первое — вот здесь, — я показал карандашом вперёд. — Второе — через пять шагов. Третье — перед самым секретом. Углы наметим так, чтобы с той высотки нельзя было прострелить весь ход. Сейчас проверим на месте.

Дорохов и Бугров молчали. Слушали. Я продолжал:

— У каждого колена оставим земляной траверс. Он должен перекрыть просвет вдоль хода. Проверим с обоих концов, чтобы между стенками не осталось прямой щели. Вынутую землю используем здесь же, только насыпь надо уплотнить.

Бугров, не спрашивая, шагнул вперёд, отмерил четыре шага, воткнул лопату в грунт рядом со стенкой. Лопата вошла туго, неглубоко, как в битую глину.

— Чернозём сверху, глина снизу, — негромко обронил он. — Тут тяжело пойдёт. Налипает, лопату держит. Людей понадобится больше, чем вы думаете.

— Сколько?

— Четверо с топорами, шестеро с лопатами, один с ведром. Сутки.

— Хорошо. Попробуем за сутки. Завтра до ночи бы управиться.

Дорохов, который всё это время не произнёс ни слова, только смотрел, наконец отозвался.

— Делаем. Унтер Бугров — старший по копке. Я — прикрытие на этом фланге, если австрияк начнёт шевелиться. Людей Бугров сам выделит из первого и третьего отделений. С вас, барин, схема и общее наблюдение.

— Согласен.

Он кивнул. От меня теперь ждали схему.

Я отошёл к стенке хода, прислонился к ней, вынул планшет. Лист казённой серой бумаги, чуть волглой по углу, лёг на жёсткую подложку. Карандаш — крупный, плотницкий, с широким плоским грифелем, каким удобно вести и линии, и тени. Я принялся чертить.

Рука вела сама. Линия получалась твёрдая, ровная, без дрожи. В первый раз за пять дней я делал то, что требовало руки мастера, а не школьника. И рука откликалась.

Мезенцев, оказывается, умел чертить. Не инженер, но человек, привыкший к линейке и аккуратным подписям. Всплыло что-то чужое: гимназический класс в Калуге, лист на столе, линейка в руке учителя и немедленный страх провести криво.

Я выровнял лист и продолжил.

Схема у меня получилась за час с четвертью. Три колена, три траверса, общий вид сверху, привязка к ориентирам: одиночная берёза на бруствере, колышек с номером поста, угол соседнего хода. Сбоку — разрез первого колена с размерами. Сверху крупно — направление возможного пулемётного огня с той высотки, которую я приметил ночью, и сектор, который излом перекроет. В нижнем углу дата, подпись «прап. С. Мезенцев» росчерком, в котором я с третьей попытки уже попадал точно.

Я показал Бугрову. Он долго, со спокойным крестьянским вниманием смотрел на лист, наконец поднял на меня взгляд.

— Понятно? — спросил я.

— Понятно.

— Одна штука. Вы вот тут, у второго колена, — он ткнул коротко обломанным ногтём в схему, — делаете траверс с внешней стороны. Я бы сделал с внутренней.

— Почему?

— С внешней здесь тесно выйдет. И снега с поля наметёт — проход совсем зажмёт. Давайте на месте ещё прикинем, с внутренней удобнее будет.

Я посмотрел на его ноготь, на схему, на Бугрова. Потом на Дорохова. Дорохов смотрел мимо, за бруствер, но я видел по углу его усов, что он меня слышит и оценивает.

— Исправляю, — сказал я. — Спасибо, младший унтер. С внутренней.

Я стёр резинкой отметку и провёл заново. Бугров едва заметно, одним уголком рта, обозначил согласие.

Я потратил на исправление полминуты. Признать при Дорохове, что упустил простую вещь, оказалось неприятнее, чем перечертить. И всё-таки лучше сейчас, на бумаге.

У орденских крепостей я любил разбирать кладку: где меняли замысел, где пристраивали позднее, где мастер приспособился к грунту. Смотрел на это как историк. Теперь надо было самому выслушать человека, который будет копать по моему рисунку.

Бугров ещё раз проверил линию и вернул мне лист.

К Ржевскому я пришёл после обеда. Вид у него был утомлённый — утром он, кроме меня, принимал ещё кого-то, — но он моё появление встретил спокойно, как давно условленное дело. Взял схему. Долго, внимательно, с карандашом в руке, проверял — не столько правильность, сколько ясность изложения. Один раз кивнул, один раз сделал карандашом на полях короткую пометку, один раз попросил меня словесно объяснить, как именно траверс перекроет направление огня.

Я объяснил.

— Хорошо. Людей у Бугрова пусть будет сколько договорились, с первого и третьего отделений. Я напишу командиру второго взвода, подпоручику Васильеву: пусть пришлёт ещё двоих, там у меня должок. Обозный даст лопаты и кирку. Начинайте с семи. К одиннадцати вечера работы прекратить: ночью можно попасть под пристрелку. Фёдор пусть вам кашу пораньше сварит.

— Так точно, ваше благородие.

— Схему я перепишу начисто и подошью в ротный журнал. С вашей фамилией, прапорщик. Если полковое начальство спросит о работах, будет что предъявить. Дойдёт ли выше — не знаю. Но сделанное за вами останется.

— Я не за «зачтётся», ваше благородие.

— Я знаю, — он наконец оторвал глаза от схемы и посмотрел на меня. — Я вас ни в чём не подозреваю. Я вас наблюдаю. Разные вещи.

Я промолчал.

— Идите, Мезенцев. Завтра в шесть вечера ко мне с докладом по результатам первого дня работ. Если дождь, приходите в плаще, не стесняйтесь. В плаще по уставу можно.

Я вышел. В ходе сообщения, на углу, Фишка пробежала мимо меня в сторону кухни, легко, с той деловитостью, какая бывает у собак с твёрдо заведённым распорядком обеда.

Я тронул её за ухо. Она остановилась, ткнула меня мокрым носом в штанину и побежала дальше. С её стороны это была вежливость, а мне досталось мгновение живого собачьего тепла.

В полку для меня нашлась работа. Пока я её делал, вопрос, кто я такой, отступал.

Копку начали на рассвете девятнадцатого.

Мне ещё не доводилось видеть русских солдат на земляных работах. Я стоял у выхода из первого колена, куда Бугров меня определил, — не мешать, не подсказывать, только наблюдать и в случае вопроса решать. Десять человек ему дали с двух отделений, двое пришли от Васильева. Фёдор Тихонович приволок всем вторую смену портянок, запасные стельки, мешок сухарей и жестянку топлёного сала. Сало пошло под штыковую лопату — мазать край, чтобы глина хуже налипала. Я не знал этого приёма. Теперь буду знать.

Работали они не по нотам. По-русски: с матом негромким, с ухмылками, с перекурами по три минуты каждые полчаса, с паузами, когда смолкал дождь, и с бранью, когда начинался. Но работали. Я стоял и смотрел, как двенадцать мокрых шинелей, в одной общей утренней духоте, вгрызаются в галицийскую глину, выворачивают её комьями, перекидывают на бруствер, уплотняют, поправляют линию. К полудню первое колено было обозначено по-настоящему. К трём — выкопано по контуру. К пяти они с ругательствами добрались до того слоя, где глина стала сухой и твёрдой, и Бугров велел подать кирку.