Пулеметчик Федя 2 (СИ). Страница 5

Уходя, он задержался у выхода и обернулся к Рахиму — по-хозяйски, на правах старожила:

— Ты смотри, смотри. Само придёт.

Рахим слов не понял и кивнул. Тон был правильный, мартовский, а тон он понимал лучше слов.

Шилов, наблюдавший проводы из своего угла, дожевал остатки кураги и подвёл итог недели:

— Странный он всё-таки, товарищ сержант. Молчит, шастает, торгуется без слов. Одно хорошо: «булькает» у него выходит — от души.

Лучшей аттестации в нашем взводе пока никто не получал.

Глава 3

Город мы учуяли раньше, чем увидели.

Деревня горит печально и просто — деревом и соломой. Город пах иначе: гарью с примесью извёстки, палёной краской, чем-то аптечным и чем-то железнодорожным. Этот запах появился километров за пять, и колонна, втягиваясь в него, сама собой притихла. За год войны мы все привыкли к деревням. Деревню видно насквозь: вот дома, вот огороды, вот колодец, вот сарай, который просится под пулемёт. А тут из-за горизонта поднималось что-то с трубами, колокольней, водокачкой и окнами на каждом шагу.

— Большой, — уважительно протянул Шилов.

— Зубцов, — уточнил Калужский. — Районный центр.

— Я и говорю. Большой. Это сколько ж там всего лежит.

— Лежит там немец, — охладил я. — Остальное — после него.

Город — это место, где стреляют отовсюду, где карта врёт через дом, потому что дома уже нет, и где любой подвал глубже любого окопа. Работать в нём можно, и работать хорошо, — если помнить главное: по улице ходит только тот, кому жить надоело. Улица — это тир, а ты в нём не стрелок.

Векшин довёл задачу вечером, на разложенной карте, где Зубцов выглядел безобидной серой сеточкой у слияния двух рек.

— Батальон берёт восточную окраину и идёт кварталами к Вазузе. Пехота дробится на группы, по группе на улицу. Пулемётной роте — поддерживать. Довнар, твои как?

— Мои — по группам, товарищ капитан. По стволу на улицу, работаем с фланга и сверху, вперёд пехоты не лезем, вдоль улиц не стоим.

— Всё-то у тебя готово, — Векшин посмотрел с подозрением. — Ты будто в городах уже воевал.

— Я в них жил, товарищ капитан. Этого хватает.

Ночь перед штурмом мы с Калужским провели на чердаке кирпичного дома в пригороде — с трубой, с картой и с керосиновой лампой, прикрученной до синевы. Чердак был высокий, город с него читался до самой реки, и Калужский наносил на карту своё: где у немца что шевелится, откуда бьют дежурные, какие перекрёстки простреливаются и какие дворы сквозные.

На чердак он влез без палки.

Палка осталась внизу, на НП, прислонённая к столу с картой, — и там и стояла всю ночь, пока хозяин лазил по лестницам, по-обезьяньи цепляясь за стропила. Я на это дело посмотрел и ничего не спросил. Нога у него не прошла — нога у него просто перестала быть главной новостью. По лестницам палка мешает, на марше мешает, в городе будет мешать втройне. К утру ею уже показывали по карте — удобная, длинная, до любого квартала достаёт, не вставая.

— Вот тут, — Калужский вёл палкой от вокзала к площади, — двор проходной, я две подводы насчитал за ночь. Тут у них кухня — дым по часам. А вот этот угловой дом мне не нравится совсем.

— Чем?

— Тем, что он целый. Вокруг всё горелое, а он стоит. Так не бывает. Его берегут.

Угловой дом я обвёл на своей карте дважды. Год назад я бы сам искал такие мелочи по полдня. Теперь их находил мой наблюдатель, а мне оставалось соглашаться — приятная, между прочим, перемена в жизни.

Ночью город спал плохо, как больной. Немец вешал ракеты — реже, чем над полем, зато они тут работали иначе: под каждой ракетой город вставал из темноты весь сразу, белый, плоский, с чёрными провалами окон, и в этих провалах мерещилось что угодно. Я на третьей ракете поймал себя на том, что пересчитываю окна углового дома, и заставил себя перестать: завтра эти окна никуда не денутся, а голова понадобится свежей.

— Не любишь города? — вполголоса поинтересовался Калужский, не отрываясь от трубы.

— Люблю. Мирные.

Пошли на рассвете, после короткого плотного артналёта.

Окраину взяли ходом — немец держал её жидко, одиночными постами, и посты эти снялись сами, едва по ним стало прилетать с трёх сторон. А вот дальше начался город настоящий, и город показал, чем он отличается от деревни.

Первую же группу, сунувшуюся по улице в рост, прижало из полуподвала — из отдушины на уровне земли, которую и в бинокль-то не сразу найдёшь. Группа залегла между заборами, где не было ничего, кроме канавы и чьей-то сгоревшей телеги. Ко мне приполз их сержант — молодой, злой, с оторванным хлястиком.

— Товарищ сержант, подавите! Он нам головы поднять не даёт!

— А ты ему зачем головы показываешь? — Я отодвинул его от угла. — По улице он король. Обойди двором, там сквозняк до самого его дома. Мы отсюда пошумим, чтоб ему было чем заняться.

Пошумели. Заняться ему было чем: мой ствол аккуратно крошил кирпич над отдушиной, не столько попадая, сколько объясняя, что высовываться не надо, — а группа тем временем прошла двором, и через десять минут в полуподвале стало тихо. Сержант вернулся довольный, как после экзамена.

— Двором, — поделился он открытием. — А мы по улице шли.

— По улице потом пойдёшь. Строем. С оркестром. Когда война закончится.

Дальше пошло веселее, потому что заработали мои — и заработали так, что мне временами оставалось только смотреть.

Клюев со своим расчётом вычистил два квартала, ни разу не встав туда, где его ждали. Немецкую точку за углом он выкурил, положив очередь мимо угла, в брусчатку, — и той хватило: из-за угла посыпалось эхом и крошкой, и точка снялась сама, прямо под ствол Пыжову, который лежал где положено. Это был мой приём, со станции ещё, годичной давности, — только тогда я его показывал, а теперь смотрел со стороны. Со стороны он выглядел лучше.

Недбайло воевал по-хозяйственному: улиц не признавал вовсе и шёл сквозь квартал дворами, а где двор не пускал — за дело брался лом. Ломом заведовал Гринюк, который на второй час городского боя нашёл своё призвание: он проламывал стенки сараев и заборы с таким точным расчётом, будто всю жизнь только и делал, что ходил через них. У очередного забора его догнал чужой лейтенант:

— Боец, тут прохода нет!

— Будет, — пообещал Гринюк и не обманул.

К полудню у прохода в заборе уже стояла очередь из двух отделений, а Шилов, пропуская их, объяснял желающим, что проход инвентарный и числится за пулемётным взводом.

Сам Шилов переживал в Зубцове лучшие часы своей жизни. Город подтверждал его картину мира каждым кварталом: если в деревне вещь «должна быть» и её надо искать, то в городе она должна быть в нескольких экземплярах и по адресу. К вечеру первого дня он приволок из развалин хозяйственного магазина ящик гвоздей — целый, заводской, чудом не разобранный до нас, — и вручил его Гринюку с торжественностью, с какой вручают знамя.

— Игнатьич. Это тебе. На всю войну.

Гринюк заглянул в ящик, взял гвоздь, посмотрел вдоль него одним глазом, как смотрят ружейный ствол, и убрал обратно.

— Кривых треть, — оценил он. — Но идея правильная.

— Кривых⁈ Они ж заводские!

— Вот именно. Завод торопился. — Гринюк закрыл ящик и придвинул к себе жестом, который отменял разговоры о возврате. — Ничего. Выпрямим. Не люди — выпрямляются.

Рахим в городе оказался на месте так, будто в городах родился. Станок он затаскивал на этажи бесшумно, ставил его у окна не по центру, а сбоку, в глубине комнаты — я показал это один раз, утром, и больше не показывал. Между делом он смотрел на городское хозяйство: на водосточные трубы, на кадки под ними, на грядки в каждом дворе, истоптанные и брошенные, — и по лицу его было видно, что к городу у него вопросов нет, а вот к тому, как тут поливают, есть.

Один раз за день мне пришлось вмешаться всерьёз.

Угловой дом — тот самый, целый, который берегли, — ожил после полудня, когда две группы вышли к площади. Бил он с двух этажей сразу, вдоль обеих улиц, и площадь перед ним вымерла. Соваться на неё было незачем, обходить — долго: дворы вокруг площади немец завалил и заминировал, это уже проверили, и одному сапёру не повезло.