Собака. Страница 7

– Папа! – кричит Люба и начинает задыхаться. – Папочка, родненький, не оставляй меня одну. Папа, я здесь, я люблю тебя.

Папа…

Виталик вел себя иначе. Вечером Любу выпроваживали из коммунальной комнаты во двор. Соседка тетя Галя, сидя на лавочке у подъезда, курила папиросы «Беломор», предварительно оснастив картонную гильзу небольшим кусочком ваты. Она смотрела на девочку мыльными глазами и, еле шевеля толстыми рыбьими губами, повторяла:

– Трахаются они там, а ты лишняя. Вот подрастешь, и они тебя к себе позовут.

– А что такое «трахаться»? – спрашивала Люба.

– Подрастёшь, узнаешь. А пока ты никому не сдалась.

Люба подросла, но ничего не изменилось.

В лагере для никому не нужных детей она впервые. Мальчишки за изгородью показывают ей непристойные жесты и машут руками, зовя к себе. Люба брезгливо отвернулась.

Слева направо стоят деревянные одноэтажные строения – бараки. Орет дурацкая музыка. Холодно. Чужие облака, чужое небо, все какое-то выброшенное, поломанное.

Любино небо – это бесконечная щемящая синева, чистая и глубокая, как воды сказочно теплого моря. Небо тянется над бескрайними лесами, и в его синеве тонут взгляд и время. Облака плывут медленно, величаво, отражаясь в зеркальной глади тысяч озёр, и кажется, будто земля и небо – это два одинаковых мира, разделённых лишь тонкой прозрачной плёнкой горизонта. Сейчас небо над ее головой иное: дырявое, дешевое. Перед глазами вновь встает отец. Он укоризненно смотрит на выросшую дочь и, четко проговаривая каждое слово, произносит:

– Я не пойму, почему тебе должно быть страшно, ты же дочь шахтера. Знаешь, как страшно опускаться под землю? Помнится, мы садимся бригадой в лифт, и у всех руки трясутся. На лицах дебильные улыбки и такой же блеск в глазах. Боялись все, но никто, ты слышишь, никто об этом не говорил и не смел показывать. Вот и ты не смей.

Люба приткнула коричневый потертый чемодан к ногам. Захотелось закрыть лицо руками и завыть. Но папа качал выставленным в ее сторону указательным пальцем и цокал языком. Значит, нужно не бояться.

Эта девочка подошла первой и протянула руку:

– Меня зовут Кристина, ты из какого отряда?

Люба пристально ее осмотрела: стройные загорелые ножки, чуть прикрытые коротенькой юбочкой. Обтягивающая футболка персикового цвета с Микки Маусом на груди. Распущенные, разящие белизной волосы. Девочка-конфетка.

Люба особой красотой не отличалась: худющая, угловатая дылда, коротко стриженная и сутулая. «Доска, два соска» – говорила про неё мать. Пальцы-сардельки, россыпь веснушек на курносом носу и редкие, будто кусками выдранные ресницы. Еще эта дурацкая щель между передними зубами.

Кристина по сравнению с ней выглядела как испанская королева.

«Какая красавица!» – решила Люба, и ее щеки зарделись. Кристина схватила ее чемодан и, развернувшись к деревенским, резко выкрикнула:

– А ну пошли на хер, задроты!

– А ты крутая, – похвалила Люба и доверчиво пошла за смелой девочкой.

Оказалось, что они из одного отряда, и кровати их стоят рядом. Кристина взяла шефство над скромной Любой, будучи в лагере не впервые. Она показала, где находится столовая и как в ней можно добывать «ништяки». Пробираясь вечером в каморку вечно пьющего завхоза, они прятались за стеллажами с крупами и мукой. А когда завхоз уходил, забывая запереть склад, девочки проникали туда и объедались изюмом, печеньем, повидлом или сгущенным молоком.

Вечером сидели на большом деревянном крыльце их корпуса, делились сокровенным. Однажды Кристина спросила:

– Ты кого-нибудь ненавидишь? Но не просто так, а по-настоящему? Чтобы взять нож и всадить в брюхо без сожаления!

– Нож? – испуганно повторила Люба, будто поранившись об это слово.

– Ну да, нож. А что тут такого? Я однажды в парке «бабочкой» от двух утырков отмахивалась. Одного даже резанула по щеке. Знаешь, как он орал!

Люба серьезно задумалась.

– У меня есть друг, его зовут Муршид. Он очень злой, но это не от ненависти, а потому что у него такая природа. Иногда мы обсуждаем с ним всякое, и он говорит, что в жизни все нужно делать честно: умирать честно, любить честно, ненавидеть тоже честно. И даже если потребуется убить, нужно честно брать и бить. Так, чтобы твой враг не поднялся с ног. А если не честно, то и не стоит начинать.

Кристина возмутилась:

– Да кто он такой, этот твой Му-Му? Я же тебя по делу спрашиваю, а ты мне про друзей рассказываешь. При чем тут друзья? Нахер твоих друзей.

– Муршид. По-арабски значит проводник или учитель. Он мой самый лучший друг. Мне когда-то соседка Розалия посоветовала найти своего наставника, я и нашла.

Кристина вытаращила на Любу глаза:

– А ненависть? Я же спросила тебя о твоей личной ненависти? Или, хочешь сказать, что тебе некого ненавидеть, и ты вся такая белая и пушистая?

Люба растерялась и поэтому переспросила:

– А у тебя?

– В нашей коммуналке на комоде стояла кукла. Мать называла ее Маринка и шила ей всякие прикиды: зимой в снегурку одевала, летом в платье в горошек. Короче, мастерила ей одежду как родной дочери. Я блин так круто не одевалась как эта сука на комоде.

– Красивая, наверное, была кукла, – сказала Люба.

– Почему была, она и сейчас есть, тварь поганая. Я ее ненавижу больше жизни, – стиснув зубы, прошипела Кристина. – Знаешь, о чем я мечтаю? Когда вырасту, возьму Маринку и увезу к ней на могилу. К матери. Ведь она к тому времени сдохнет, обязательно сдохнет. Я припрусь к ней на могилу и раздену ее гребаную куклу. И чтобы обязательно холодный дождь, и чтобы эта сука сидела и мокла. Вот так!

Люба вздрогнула.

«Ненавидеть, кого бы я могла так же неистово ненавидеть?»

Начала вспоминать. Вот она маленькая, заходит в комнату с трехлитровой банкой болотной воды. Папа на смене в шахте. Ей восемь лет. Внутри плавают черные головастики – будущие лягушки. Мать сидит за швейной машинкой.

– Что ты там притащила опять? – строгий голос матери останавливает ее на полпути к заветной тумбочке, где она планировала спрятать банку.

– Это очень поразительно, мама, – девочка показала плавающих головастиков. – Пацаны во дворе сказали, что у них на глазах появляются лапки.

– Ты что, недоношенной у меня родилась, бестолочь, – женщина оставила шитье и, подойдя к дочери, нагло отняла банку.

– Отдай, они же живые, отдай…

– Лучше бы матери помогла, непутевая корова.

– Мамочка, а давай я их обратно в лужу унесу, а? – на глазах девочки навернулись слезы. – Давай я унесу… а?

– На вот тебе, неси на здоровье! – злобно выкрикнула мать и вылила содержимое банки на голову дочери. Головастики упали к ее ногам, дёргаясь в образовавшейся луже.

– Вот тебе лапки, вот тебе… – мать растаптывала маленьких головастиков тяжелой ногой, смеясь.

Мокрое платье прилипло к худеньким бедрам. Истонченные в обиде детские губы посинели и затряслись в такт затрепетавшему сердцу:

– Я не люблю тебя, не люблю, я никогда не буду такой как ты и никогда, никогда не прощу! – выкрикнула Люба и убежала прочь.

«Взрослые заводят детей, чтобы им было кого ненавидеть», – укоренилось в её голове.

– Так и что, есть кого по-настоящему ненавидеть? – вновь спросила Кристина.

– Да, – ответила Люба, и они обнимаются. Затем Люба сменила тему:

– А чего тем пацанам за оградой надо?

– Как-нибудь расскажу, – Кристина встала и ушла.

Люба обернулась. Муршид все это время сидел у нее за спиной и спокойно слушал. Спросил с укором:

– Зачем ты каждой встречной поперечной обо мне рассказываешь?

– Она все равно ничего про тебя не поняла, – попыталась оправдаться Люба и улыбнулась. – Мы разговаривали о ненависти. Оказывается, Кристина тоже не нужна своим родителям. Матери уж точно, как и я.

Муршид недовольно оскалился.

– Странные вы существа: рожаете детей, а потом ненавидите их. Причем ненависть вы не выдумывали, она уже в вас изначально пребывает. Ты в курсе, что черви, которые жрут человеческий труп после захоронения, не водятся в земле? Эти черви – ненависть, которая сидит в каждом человеке с рождения. Ты можешь себе представить: ты учишься, влюбляешься, спишь, ешь, молишься, а черви сидят у твоего сердца и выжидают.