Собака. Страница 4

Воздух здесь был влажным и густым. Чувствовалась автоматическая система полива, тонко шипевшая где-то под землёй. Дорожки из светлого песчаника вились между газонами, приглашая к неторопливой прогулке. Прямо по центру двора на бетонированной площадке замер чёрный внедорожник, вымытый до зеркального блеска. Максимов не был большим знатоком марок, но узнал фирменную решётку радиатора «Мерседеса» и массивные колёсные диски. Рядом под отдельным навесом виднелся вход в гараж – секционные ворота из тёмного металла.

И над всем этим великолепием возвышался дом.

Двухэтажное здание в скандинавском стиле выглядело одновременно лаконично и дорого. Фасад, отделанный светлой штукатуркой, сочетался с тёплым деревом. Большие панорамные окна без рам, простые и строгие, отражали голубое южное небо и зелень газонов. Крыша с небольшим уклоном словно парила над основным объёмом. Терраса на втором этаже, огороженная стеклянными перилами, выходила на южную сторону. Никаких вычурных барельефов, колонн или лепнины – только чёткие линии, функциональность и безупречное качество материалов.

«Деньги тут водятся», – подумал психолог и, достав из портфеля блокнот, что-то записал.

Он остановился на дорожке у крыльца. Тяжёлая дубовая дверь была не заперта. Максимов сделал шаг к порогу и сразу почувствовал сладковатый медный запах крови, перемешанный с дорогим табаком и горьковатыми нотками разлитого алкоголя.

Он замер в дверях.

Тело лежало на спине, раскинув руки в стороны, словно мужчина пытался взлететь или хотя бы удержать равновесие в последний миг. Белая рубашка превратилась в лоскутное одеяло из багровых пятен. Ножевые ранения. Максимов насчитал не меньше двенадцати, они темнели аккуратными разрезами ткани и рваными краями плоти. Голова откинута назад, глубоко перерезанное горло. Максимов наклонился и рассмотрел его, вновь сделал запись в блокнот.

Взгляд психолога, привыкший фиксировать все детали, скользнул дальше.

Большая гостиная выглядела так, будто через неё пролетел ураган. Стеклянный журнальный столик рассыпался на тысячу осколков. Они лежали веером, мерцая в луче света, проникающего через незашторенное окно. Рядом замерла бутылка «Macallan» 18-летней выдержки. Из горлышка натекла янтарная лужица, смешиваясь с кровью на паркете.

Максимов медленно повёл головой.

Кровь была везде. На кремовой обивке дивана – длинные полосы, будто кто-то вытирал ладони. На стенах – мелкие брызги, хаотичные, уродливые. На белом мраморе каминной полки – отпечаток пальца, одинокий и почти эстетский. Воздух, как и время, здесь будто замерло. Комната затаила дыхание.

Психолог перевел взгляд на лицо убитого. Глаза распахнуты, рот приоткрыт – застывшее удивление, которое уже не имело значения. Часть волос на голове сожжены. На руках порезы. Рядом валялась опасная бритва.

– Это кислота, – дал беглую характеристику Максимов. – Ожоги и повреждения на голове, лице и шее – это кислота.

Он машинально отметил: обувь чистая. Дорогая. На левой туфле – одна капля. Золотые часы. Он почему-то зацепился за эту каплю как за первую деталь в чужом неправильном пазле.

– Ну что ж. Кем же ты был, голубчик?

Вопрос повис в тяжёлой мёртвой тишине. На кухне мерно капала вода из крана – единственное, что ещё двигалось в этом доме.

Но уже через мгновение тишину нарушил Черников. Он спустился со второго этажа по дубовой лестнице и, подскочив к Максимову, наспех поприветствовал.

– Как тебе? Увидел уже что-то?

Максимов почесал бороду и саркастически скривил губы.

– Если ты о сходстве омского трупа и этого, то все нужно перепроверять. Да и с чего ты решил, что это серия? Омск, Краснодар, как-то далековато. Нож, ну а что, у нас по стране ножей мало?

– Коля, они были друзьями! – взорвался Черников. – И поверь мне, когда эксперты сделают отчет, ты убедишься, что это, или один и тот же нож, или одна и та же манера исполнения.

– Может быть, – равнодушно парировал психолог и приблизился к трупу. – Били безжалостно, не давая шанса на спасение. Как будто рвали клыками. Но если в Омске Карапетян сам поехал навстречу смерти, здесь все намного интереснее.

– Ты имеешь в виду камеры, кодовые замки. Бронированные двери, – подсказал Черников.

– Да, Стас. А кто обнаружил?

Черников отрывисто замахал руками, и в гостиную вошла заплаканная женщина в голубом переднике. В дрожащих руках она держала хрустальный стакан с водой.

– Это Анна Карпенко, работает в семье горничной. Пришла сегодня утром убраться, а тут такое.

Женщина сделала глоток воды и нерешительно поздоровалась.

– Вы сюда не подходите, незачем вам вновь на это смотреть, – попросил Максимов и сам приблизился к ней.

– Арут был очень добрым человеком. И Амалия Арутюновна тоже. Семья Арутюнян щедро платила. Арут помог моему сыну с поступлением в университет. Он очень рано принял дела упокоившегося отца. Гостиничный бизнес, ценные бумаги. Всего я и не знаю. Для меня было главным, что ко мне относились хорошо.

– Вы не волнуйтесь. Кстати, когда вы были здесь в последний раз, когда производилась последняя уборка?

− Я всю неделю не приходила. Арут сам мне так приказал. Чтобы не приходила. – Ответила она.

На стене над камином висела картина – женщина в старинном голубом платье.

– Кто это? – Максимов обернулся к горничной.

– Я… я не знаю, – растерялась та. – Кристине она очень нравилась.

Психолог обернулся к Черникову и попросил:

– Стас, помоги. Ее нужно снять.

Черников подошел с другой стороны и взялся за массивную раму. Максимов поддел ее снизу, и через мгновение картина оказалась у камина на полу. Максимов развернул ее, облокотив на каминную решетку. На тыльной стороне химическим карандашом было написано:

«Художник Малеев М.А. Луиза Августа Вильгельмина Амалия Мекленбург-Стрелицкая – принцесса из династии Мекленбург-Стрелицких, супруга короля Пруссии Фридриха Вильгельма III и королева-консорт Пруссии».

– Кто такая Кристина? – спросил Максимов, достав телефон и сфотографировав надпись.

– Жена Арута. Да вот же она.

Горничная подбежала к забрызганному кровью камину и схватила одну из фотографий. На ней смеялась женщина в зеленом платье. Простое светлое лицо, открытый взгляд.

– Я с женой хозяина особо не ладила. С ней вообще никто не ладил, ни шофер, ни кухарка. Она заносчивая была, эгоистичная. А в последнее время была замкнутой, отстраненной.

– Что-нибудь еще можете о ней рассказать? – мягко попросил Максимов.

Горничная устало повела головой.

– Про Кристину я знаю немного. Она вообще не любила рассказывать о своем прошлом. Из нее клещами было не вытянуть что-либо об отце или матери. Как-то я мыла окна в их спальне. Кристина лежала в постели, не торопясь вставать. Мне стало неудобно, я оставила моющие принадлежности и поспешила уйти. Но она быстро вскочила и начала сравнивать меня со своей матерью.

– Почему вы так решили? – спросил Максимов и сделал пометку в блокноте.

– Кристина кричала на меня, обвиняя в том, что я такая же глупая и бесцеремонная мразь, как ее мамаша. Да, она именно так и выразилась, «мамаша». Я старалась не реагировать, ведь я прислуга.

В комнату вошла пожилая армянка. Максимов сунул фото в рамке в портфель и представился.

– Меня зовут Анаит Арутюновна, я младшая сестра матери погибшего. Арут был мне как родной сын. Сразу же приехала, как узнала. Боже, какое несчастье.

Она строго посмотрела на распластанного племянника, затем на горничную и добавила:

– Если тебе больше нечего добавить, ты можешь заняться делами. О Кристине я сама все расскажу следователю.

– Я не следователь, – поправил Максимов, – я психолог, который всесторонне помогает следствию.

– Я в этом плохо понимаю. Но вы наверняка хотите задать мне вопросы. Хотя бы о той же Кристине.

– А вы железная леди, – констатировал полковник Черников. – Вид окровавленного близкого человека не пугает вас?

Анаит Арутюновна ошпарила следователя по особо важным делам циничным взглядом исподлобья.