Проснись, если сможешь. Страница 4

Рита сжала ладонь сестры чуть крепче, вслушиваясь в шум дождя. Она не знала, что настоящая болезнь кроется вовсе не в голове Даши. И не догадывалась, что медицина бессильна там, где заканчивается физиология и начинается территория чистого, первобытного ужаса.

Глава 2

Комья сухой земли падали на лакированную крышку гроба с глухим, ритмичным стуком. Каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. Жара стояла невыносимая. Раскаленный воздух дрожал над гранитными надгробиями, искажая очертания крестов и оград. Солнце выжигало кладбище, плавило узкие асфальтовые дорожки, заставляло людей прятаться в жидкой тени редких деревьев.

Илья стоял в стороне от родственников, у самого края свежевырытой ямы. Темно-синий костюм прилип к спине, воротник жесткой рубашки безжалостно натирал шею, но он не делал попыток ослабить галстук. Физический дискомфорт помогал. Он оттягивал на себя внимание, не позволяя мыслям сорваться в черную, затягивающую воронку.

В этой воронке находился простой, не укладывающийся в голове факт: сейчас, под палящим солнцем, в метре от него хоронили Дениса. Его младшего брата.

Двадцать восемь лет. Программист в крупной IT-компании. Дважды в неделю — бассейн, по выходным — выезды на велосипеде за город. Никакого алкоголя крепче крафтового пива по пятницам. Никаких наркотиков. Три дня назад Дениса нашли мертвым в собственной постели.

Илья перевел немигающий взгляд на Алену. Бывшая девушка брата стояла напротив, поддерживаемая под локоть какой-то незнакомой Ильей подругой. Алена не просто плакала. Она беззвучно давилась рыданиями, кусала губы, размазывала по щекам черные потеки туши. Они расстались с Денисом с месяц назад. Илья знал причину. Алена не выдержала ночных кошмаров брата. Она устала просыпаться от чужих криков, устала от внезапной паранойи Дениса, от его панических атак и требований спать при включенном свете.

Илья не винил ее. Жить с человеком, чья психика дала трещину, — тяжелое испытание.

Он винил себя.

Память услужливо подкинула обрывок их последнего телефонного разговора. Неделю назад. Голос Дениса звучал глухо, надтреснуто, прерывался короткими, истеричными смешками.

«Илюх, я больше не могу. Оно снова приходило. Оно сидело на мне, понимаешь? Я чувствовал вес. Я чувствовал запах. Это не сон, Илья. Врачи ни хрена не понимают со своими таблетками. Я умру, если усну. Оно меня раздавит».

Что он тогда ответил? Илья до боли стиснул челюсти. Желваки напряглись. Он ответил стандартным, успокаивающим тоном старшего брата. Тон человека, привыкшего иметь дело с реальными угрозами — поножовщиной, грабежами, пьяными драками. Он посоветовал Денису взять отпуск, пропить курс сильных снотворных и сменить психотерапевта. Он отмахнулся. Списал всё на банальное переутомление и профессиональное выгорание айтишника.

А через шесть дней полиция вскрыла квартиру на пятнадцатом этаже.

Рядом раздался сухой щелчок зажигалки. Запахло дешевым табаком. Илья повернул голову. Майор убойного отдела Максим Громов, его бывший напарник, глубоко затянулся, пряча сигарету в кулаке от несуществующего ветра. Громов пришел в гражданском, но дешевый серый пиджак, жесткая выправка и цепкий, сканирующий толпу взгляд выдавали его принадлежность к органам с первой секунды. Три года назад Илья положил рапорт на стол, променяв должность опера на частную практику, но связи остались.

— Земля пухом, — тихо сказал Громов, выпуская струю сизого дыма. — Хороший был парень. Светлая голова.

Илья кивнул, не сводя глаз с могильщиков. Те работали споро, профессионально закидывая яму лопатами.

— Ты сам-то как? Держишься? — майор покосился на бывшего коллегу.

— Держусь. Ты принес заключение?

Громов тяжело вздохнул. Он не любил смешивать работу и личное, но ради старого напарника сделал исключение. Майор сунул руку во внутренний карман пиджака и достал сложенный вдвое стандартный лист формата А4. Протянул Илье.

— Никаких сюрпризов, Илья. Я же говорил тебе еще вчера по телефону. Дело закрыто. Отказ в возбуждении уголовного дела в связи с отсутствием состава преступления.

Илья развернул лист. Сухие строчки прыгали перед глазами из-за яркого солнца.

«Причина смерти: острая сердечная недостаточность на фоне обширного инфаркта миокарда... Токсикологическое исследование: следов наркотических, психотропных веществ, этанола, а также солей тяжелых металлов и ядов растительного происхождения в крови не обнаружено. Присутствуют следовые остатки рецептурного снотворного препарата...»

Он сложил лист и убрал его в карман брюк.

— Инфаркт, Макс? В двадцать восемь лет? У человека, чья медкарта тоньше моего паспорта?

— Статистика, мать ее, — развел руками Громов. — Молодеют болезни. Врачи говорят, организм работал на пределе. Длительный стресс, тотальное истощение нервной системы, хронический недосып. Он же сам жаловался на бессонницу. Мотор не выдержал нагрузки. Сердце просто остановилось во сне.

— Ты сам веришь в эту чушь? — Илья повернулся к напарнику, впиваясь в него жестким, холодным взглядом. — Люди не умирают от инфаркта вот так. Тихо и мирно. Инфаркт — это дикая, скручивающая боль. Человек просыпается. Человек задыхается, хватается за грудь, пытается позвать на помощь, сбивает простыни, падает на пол. Я видел трупы после сердечного приступа. Ты тоже их видел десятки.

Громов отвел глаза, бросил окурок под ноги и тщательно растер его носком туфли.

— Денис лежал на спине, — продолжил Илья, понизив голос, чтобы не привлекать внимание родственников. — Руки вытянуты вдоль туловища. Одеяло ровно натянуто до груди. Поза абсолютного покоя. Никаких следов агонии. Никаких попыток дотянуться до телефона.

— Бывает мгновенная смерть, — упрямо возразил майор. — Обширное поражение. Тромб оторвался, перекрыл артерию. Раз — и темнота. Испугался приступа, дернулся и всё.

— Испугался? — Илья шагнул ближе к Громову. — Ты лицо его видел в морге?

Майор поморщился.

Илья не мог выжечь эту картину из памяти. Металлический стол холодильной камеры. Синевато-бледная кожа. И лицо брата. Застывшая, парализованная маска абсолютного, нечеловеческого ужаса. Широко распахнутые глаза с полопавшимися капиллярами. Рот, скривленный в немом крике. Мышцы лица окаменели в этом выражении. Патологоанатом в приватном разговоре назвал это каталептическим трупным окоченением. Редчайший феномен. Нервная система фиксирует последнюю эмоцию в момент смерти от запредельного испуга.

— Это спазм лицевых мышц, Илья. Физиология, — попытался защититься Громов официальными терминами. — Болевой шок спровоцировал судорогу.

— Плевать на спазм. Что скажешь про гематому?

Громов нахмурился.

— Какую еще гематому? В заключении нет ни слова ни про какие гематомы. Труп чистый. Без следов насильственной смерти.

— При опознании я осматривал тело, — процедил Илья. — На груди, ровно по центру грудины, было пятно. Бледный, расплывчатый синяк. Сантиметров пятнадцать в диаметре. Словно... — Илья осекся, отбрасывая неуместное слово. — На него давили. Давили с огромной силой.

— Это трупное пятно! — Громов начал терять терпение. Рабочий тон сменился раздражением. — Кровь после остановки сердца стекает в нижние отделы тела. Эксперт всё зафиксировал. Пятна на лопатках, на пояснице. Он лежал на спине, Илья! Физика!

— Именно. Он лежал на спине. Трупные пятна образуются внизу, под действием гравитации. А этот синяк был на груди. Сверху. Кровь не течет вверх, Макс. Кто-то или что-то вдавило ему грудную клетку. Пока сердце еще билось и гнало кровь в поврежденные ткани.

Майор тяжело вздохнул, достал из пачки вторую сигарету, но прикуривать не стал, просто крутил в пальцах.

— Послушай меня. Я понимаю твою боль. Это твой брат. Тебе хочется найти виноватого, хочется набить кому-нибудь морду. Это нормальная реакция. Стадия гнева. Но ты бывший опер. Включи мозги. Квартира закрыта изнутри на задвижку. Мы вскрывали дверь болгаркой при тебе же. Окна заперты. Никаких следов взлома. Никаких чужих отпечатков. Никаких следов борьбы. Никто не входил к нему в ту ночь. И никто не выходил.