Противоденствие. Страница 12

– Ну, кольцехвостая же брюква. – Глаза Вибра с презрительной искоркой, коя, как уже выучили его коллеги, означала: он получил то, чего хотел. – Я-то тут прикидывал, что вы, парни, все время витаете, и мысли у вас далеко-далече, а вы, Профессор, – да вы просто клятый лошажий барышник без всякой жалости, вот вы кто. Наверно, мне стряпчих своих созвать придется, пока я не повис ощипанной курицей в витрине за два гроша до фрикасе. Фоли, ты не наберешь нам межгород на этом телефоне – добудь-ка «Белберда, Сплюна и Плотьпута», будь добр? Может, сумеют подсказать, как лучше «раскошелиться» на замысел такого масштаба.

Соединили мгновенно, и Срездол, извинившись, удалился к аппарату в иной части покоев. Профессор же так и сидел, вперясь в глубины своего древнего головного убора, словно бы тот был платяным выраженьем его нынешнего положения. Все больше и больше в последние недели он ловил себя на том, что сходным манером приближается к состоянию полого цилиндра, лишь время от времени занимаемого разумною мыслью. Правильно ли так поступать? Следует ли ему вообще здесь быть? Преступный дух в комнате стоял чуть ли не ощутимый. Рею ничего этого, разумеется, не нужно, а мальчики сегодня даже в своей обычной оторванности от мира сего посматривали на него с чем-то вроде опаски. Будет ли какая угодно сумма, ныне, возможно, предлагаемая ново-йоркскими стряпчими, стоить утраты той дружбы?

Собратьям Случая не могли бы предоставить более уместной разновидности «схода наземь», нежели Чикагская ярмарка, ибо великое национальное празднование обладало ровно той степенью вымышленности, что предоставила б ребятам доступ и свободу действия. Суровый невымышленный мир дожидался за пределами Белого города, сдерживаемый на сие краткое лето, а весь памятный сезон у озера Мичиган от него становился разом и грезой, и действительностью.

Если кто и плел некие заговоры подорвать Ярмарку или учинить против нее какие-либо иные бесчинства, «Беспокойство» было идеально не только для пригляда за всей площадью от ограды до ограды, но и для охраны от любых морских нападений, каковые могли бы замышляться со стороны Озера. Посетители ярмарки увидят корабль над головой, однако не увидят его, ибо на Ярмарке, где привычно ожидать чудес, ничто тем летом не было чересчур велико, чересчур быстро, чересчур фантастически оснащено, дабы произвести на кого угодно впечатление долее, чем на полторы минуты, пока не возникнет следующее чудо. «Беспокойство» будет здесь на своем месте, как еще одно впечатление, чья единственная цель – развлекать.

Ребята начали регулярные наблюдательные рейсы назавтра. «Верхоглаз» из «Расследований Белого Города» явился на заре, при себе столько телескопического оборудования, что хватило б на небольшую обсерваторию.

– Обкатал их на колесе Ферриса, – сказал он, – только так и не сумел вычислить, как компенсировать движение. Все смазывается и тому подобное.

Лью Бомрак казался вполне общительным молодым человеком, хотя вскорости стало очевидно, что он до сей поры и слыхом не слыхал о Собратьях Случая.

– Но Собратьев Случая знает любой мальчишка, – озадаченно провозгласил Линдзи Носверт. – Что же вы могли читать, в юности-то?

Услужливо Лью попытался припомнить.

– Про Дикий Запад, африканских путешественников, обычное приключенческое. Но вы, ребятки, – вы ж не сказочные персонажи. – Его осенило. – Или нет?

– Не больше, чем Уайетт Эрп или Нелли Блай, – предположил Рэндолф. – Хотя чем дольше у парня имя в журналах печатают, тем трудней отличить выдумки от невыдумки.

– Я, наверно, больше спортивные страницы читал.

– Хорошо! – объявил Цып Противолет, – хоть не придется переходить к анархистскому вопросу.

Лью это устраивало – он даже не был вполне уверен в том, кто эти анархисты такие, хотя само слово, конечно, в воздухе витало. Детективным промыслом занялся он не из политических убеждений. Он в него как бы забрел – через посредство греха, который якобы некогда совершил. Что ж до специфики проступка его – ну, удачи. Лью не мог вспомнить, чего такого натворил или не натворил, или даже – когда. Те, кто этого тоже не знали, по-прежнему вели себя удивленно, как будто он лучился беззаконием. Те же, кто утверждали, будто помнят – и слишком уж хорошо, – все время печально поглядывали на него, а вскорости – раз у нас тут Иллинойс – взгляды эти скисли до того, что именуется нравственным ужасом.

Его обличали в местных газетах. Мальчишки-газетчики сочиняли о нем зловещие заголовки и выкликали их по всем городским транспортным артериям утрами и вечерами, подчеркнуто выговаривая его имя без уважения. Женщины в шляпках, внушающих робость, метали в него взгляды, полные отвращения.

Он стал известен как Зверь Штата Вдоль-и-Поперек.

Полезно было б, умей он вспомнить, но извлечь ему удавалось лишь эдакое причудливое марево. Знатоки, к кому обращался он, сказать ему могли мало что.

– Прошлые жизни, – уверяли его некоторые.

– Будущие жизни, – сказали другие уверенные свами.

– Спонтанная Галлюцинация, – поставили диагноз те, кто понаучнее.

– Быть может, – предположил один сияющий азиат, – вы галлюцинация для нее.

– Очень помогло, спасибо, – пробормотал Лью и попробовал уйти, да только обнаружил, что дверь не желает открываться.

– Формальность. Чересчур много банковских чеков возвращается неоплаченными.

– Вот наличка. Можно идти?

– Когда ваш гнев остынет, вдумайтесь в то, что я сказал.

– Мне это без толку.

Он сбежал куда-то средь небоскребов Чикаго, оставив на работе записку, что скоро вернется. Без толку. Близкий деловой партнер отправился за ним, накинулся на него и публично осудил его, сбив с него шляпу и выпнув ее на середину улицы Кларк, где ее переехала повозка с пивом.

– Я этого не заслужил, Уэнзлидейл.

– Ты уничтожил свое имя. – И, ничего более не сказавши, развернулся, там, прямо посреди уличного движения, и ушел, и скрылся вскорости в летней сутолоке шума и света.

Хуже всего то, что обожаемая юная жена Лью – Верна, – найдя его вертопрашную записку, направилась прямиком к междугородному и в Чикаго, намереваясь умолить его вернуться, хотя к тому времени, как она сошла на Союзном вокзале, размышления под стук вагонных колес свою работу проделали.

– Больше никогда, Льюис, ты меня понимаешь, никогда под одной крышей, ни за что.

– Но что же я натворил, как они говорят? Клянусь, Верна, я не могу вспомнить.

– Если б я тебе сказала, мне бы самой пришлось услышать это еще раз, а одного раза больше чем достаточно.

– Где я тогда буду жить? – Всю свою долгую беседу они шли, ходоки в городском не наносимом на карту, и достигли отдаленной и незнакомой части города – по сути, громадного района, о чьем существовании ни тот, ни другая до нынешнего мига даже не подозревали.

– Мне все равно. Возвращайся к какой-нибудь из своих других жен.

– Боже! Сколько же их у меня должно быть?

– Оставайся тут, в Чикаго, если хочешь, мне без разницы. Вот этот район, где мы сейчас оказались, может быть тебе в самый раз, а я знаю, что уж я-то никогда сюда больше не приеду.

В неведении черном, как мрак ночной, он понял лишь, что ранил ее мучительно, и не спасут их ни понимание его, ни покаяние. Теперь уже он не мог вынести ее раненности: слезы посредством какого-то безысходного волшебства оставались студеными на ее нижних веках, потому что она не давала им упасть – покуда не скроется он с ее глаз.

– Тогда поищу себе место тут в городе, хорошо ты это предложила, Верна, спасибо… – Но она уже остановила хэнсомов каб и забралась в него, не оглянувшись, и ее быстро унесло прочь.

Лью огляделся. В Чикаго ли он еще? Двинувшись дальше, первым делом заметил, насколько мало улицы здесь соответствуют знакомой решетке, согласно коей обустроен весь остальной город: все было наискось, узкие переулки разбегались звездчатыми лучами от маленьких плас, трамвайные линии с крутейшими поворотами уносили пассажиров туда же, откуда те ехали, возрастала вероятность транспортных столкновений, и ни одного названия ни на одной уличной табличке признать он не мог – даже на тех широких улицах, что были пооживленней… иностранные языки, похоже. Не впервой уж пережил он нечто вроде ходячего забытья, которое не столько толкало его вперед, сколько позволяло вступить в городскую декорацию, что как мир, который он покинул, но отличается в частностях, кои не преминут проявиться.