Доктор Смерть. Страница 2

– Если ты не можешь войти в автобус – знаете, самый обычный автобус, где сидит десяток совершенно незнакомых тебе людей, – значит ли это что-нибудь? – Мистер Три испытующе смотрел на доктора.

– Может и значить, – сказал Стокстилл.

– Я чувствую, что они пялятся на меня.

– По какой-то конкретной причине?

– Из-за моего безобразного лица, – заявил мистер Три.

Не делая видимых движений, доктор Стокстилл поднял взгляд и внимательно рассмотрел пациента. Он увидел мужчину средних лет, плотного телосложения, с черными волосами и темной щетиной на фоне необычно белой кожи. Он увидел круги от усталости и напряжения под глазами этого человека, а также выражение отчаяния в его глазах. У физика была плохая кожа, он нуждался в стрижке, и все его лицо было искажено внутренним беспокойством… Но «безобразия» не было. Если бы не бросающееся в глаза напряженное выражение, это было бы обычное лицо, не привлекающее внимания в толпе.

– Видите бляшки? – хрипло спросил мистер Три, тыча пальцем в щеку и в подбородок. – Уродливые отметины, отличающие меня от всех остальных?

– Нет, – ответил Стокстилл, воспользовавшись случаем хоть что-то сказать прямо.

– А они есть, – сказал мистер Три. – Они под кожей, естественно. Но люди каким-то образом их видят и пялятся. Я не могу ездить в автобусе, не могу пойти в ресторан или театр. Я не могу посетить оперу, или балет, или симфонический оркестр в Сан-Франциско или хотя бы пойти в ночной клуб послушать фолк; если я все же войду туда, мне придется сразу же уйти оттуда, потому что на меня будут смотреть. И отпускать замечания.

– Расскажите, какие это замечания.

Мистер Три промолчал.

– Как вы сами заметили, – сказал Стокстилл, – вы знамениты на весь мир, и разве не естественно, что, когда мировая знаменитость входит и садится среди публики, люди начинают шептаться? Разве когда-нибудь бывало иначе? Что касается неоднозначного отношения к вашей работе, о котором вы упомянули… при известном недружелюбии возможны и обидные реплики. Но в глазах публики любой…

– Не в этом дело, – перебил его мистер Три. – К этому я был готов; еще когда я писал статьи и выступал по телевидению, то ожидал чего-то в этом роде. Это мне знакомо. То, о чем я говорю, касается моей глубоко личной жизни. Моих сокровенных мыслей. – Он посмотрел на Стокстилла и сказал: – Они читают мои мысли и в мельчайших подробностях рассказывают мне о моей личной жизни. Они лезут в мои мозги.

«Paranoia sensitiva, – подумал Стокстилл, – хотя, конечно, необходимы тесты… прежде всего Роршаха. Это может быть развитая вялотекущая шизофрения, финальная стадия многолетнего процесса. Или…»

– Есть некоторые, кто более отчетливо видит бляшки на моем лице и читает мои мысли точнее, чем прочие, – сказал мистер Три. – Я заметил довольно широкий спектр этой способности – некоторые из них едва замечают, а другие, кажется, мгновенно создают гештальт моих отличий, моих стигматов. Например, когда я шел по тротуару к вашему офису, на другой стороне улицы подметал негр… Он прекратил работу и сосредоточился на мне, хотя, конечно, находился слишком далеко и не мог нахамить. Тем не менее он увидел. Я обратил внимание, что это типично для представителей низших классов. В большей степени, чем для образованных или культурных людей.

– Почему бы это… – протянул Стокстилл, делая пометку на листе.

– Думаю, вы сами должны бы знать, если вы разбираетесь в своем деле. Женщина, которая вас рекомендовала, отзывалась о вас как об очень толковом специалисте. – Мистер Три взглянул на него с таким выражением, будто подозревал в полной непрофессиональности.

– Думаю, лучше будет, если вы расскажете мне все с самого начала, – сказал Стокстилл. – Насколько я понимаю, меня рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Я не видел ее с апреля, пожалуй… Ее муж отказался от работы в загородной школе, о которой говорил?

– Я пришел не для того, чтобы сплетничать о Джордже и Бонни Келлер, – отрезал мистер Три. – Доктор, я в отчаянном положении. Они могут в любой момент решить, что со мною надо покончить; меня преследуют уже так долго, что… – Он оборвал фразу. – Бонни считает, что я болен, а я очень уважаю ее. – Сейчас он говорил очень тихо, почти неслышно. – Так что я пообещал ей прийти сюда хотя бы раз.

– Келлеры все так же живут в Вест-Марине?

Мистер Три кивнул.

– Я провожу там лето, – сообщил Стокстилл. – Обожаю парусный спорт и при любой возможности выбираюсь в залив Томалес. Вам случалось ходить под парусом?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста, когда вы родились и где.

Мистер Три сказал:

– В Будапеште, в 1934 году.

Доктор Стокстилл умело расспрашивал его, складывая факт за фактом полную биографию пациента. Это было совершенно необходимо: сначала диагноз, а потом, если возможно, лечение. Анализ и соответствующая терапия. Известный всему миру человек, терзаемый иллюзией того, что его разглядывают незнакомцы, – как в этом случае можно будет отделить реальность от этой фантазии? Какую понадобится выстроить систему отсчета, которая позволит отличить одно от другого?

Найти здесь патологию, понял Стокстилл, будет очень легко. Очень легко – и очень соблазнительно. Человек, которого ненавидят… Я отношусь к тем, сказал он себе, на кого жаловался Блутгельд (или, вернее, Три). В конце концов, я тоже элемент общества, элемент цивилизации, тяжело пострадавшей из-за ошибки, допущенной этим человеком в расчетах. Ведь возможно – вполне возможно – из-за самоуверенности этого человека, не пожелавшего признать, что и он способен ошибаться, пострадают и мои дети.

Но дело было не только в этом. Стокстилл уже раньше почувствовал в этом человеке что-то извращенное: он смотрел его интервью по телевизору, слушал его выступления, читал его фанатичные антикоммунистические речи – и у него сложилось впечатление, что Блутгельд питал глубокую ненависть к людям, настолько глубокую и всепроникающую ненависть, что, пожалуй, на каком-то подсознательном уровне хотел допустить свою пресловутую ошибку, эта ненависть заставляла его желать подвергнуть опасности жизни миллионов.

Неудивительно, что директор ФБР Ричард Никсон так энергично выступал против «воинствующих антикоммунистов-любителей в высших научных кругах». Никсон тоже встревожился задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи, сопровождавшиеся манией не только значимости, но и величия, были вполне ощутимы; Никсон, тонко разбирающийся в людях, заметил их, как и многие другие.

И, судя по всему, оказался прав.

– Я приехал в Америку, – сказал мистер Три, – пытаясь скрыться от агентов коммунистов, стремившихся убить меня. Но и здесь они не отвязались от меня… как и нацисты, конечно. Те тоже преследовали меня.

– Понимаю, – отозвался Стокстилл, записывая.

– Они все еще не унялись, но у них ничего не выйдет, – хрипло заявил мистер Три, прикуривая новую сигарету. – Потому что со мною Бог. Он видит мои нужды и часто говорит со мною. Он дарует мне мудрость, которая помогает мне скрываться от преследователей. Я сейчас занят в Ливерморе новым проектом, и его результат будет совсем не таким, которого ожидают наши враги.

Наши враги, подумал Стокстилл. Кто же наши враги… не вы ли, мистер Три? Не вы ли – тот самый человек, который сидит сейчас передо мною и повествует о своих параноидальных иллюзиях? Как вообще вам удалось забраться на нынешний высокий пост? Кто виноват в том, что вы получили власть над чужими жизнями – и сохранили за собой эту власть даже после фиаско 1972 года? Вы – и они – вот наши настоящие враги.

Все наши опасения на ваш счет подтвердились: вы ненормальный, это доказывает ваше присутствие здесь. А так ли это? Стокстилл подумал: «Нет, не так, и, возможно, мне следует снять с себя ответственность; возможно, с моей стороны неэтично пытаться иметь с вами дело. Учитывая мое отношение… Я не могу занять по отношению к вам отстраненную, незаинтересованную позицию; я не могу быть по-настоящему ученым, и, следовательно, мой анализ, мой диагноз вполне могут оказаться ошибочными».