После измены. В объятиях главного хирурга. Страница 5

На каталке лежал мужчина лет тридцати. Он пытался вдохнуть, но грудная клетка двигалась неровно. Множественные переломы рёбер, открытый пневмоторакс, внутреннее кровотечение. Монитор подавал тревогу, и я первым делом проверила кислород. Давление продолжало падать. Я проверила монитор ещё раз: на ошибку датчика надеяться не приходилось.

Анестезиолог моей смены застрял в другой операционной, где делали трепанацию. У каталки уже работали медсёстры, но врача у головы пациента не было. Я заняла его место.

На разъёме капельницы пальцы чуть подрагивали. Я была привычна к таким травмам, знала, что делать сначала. Но стоило вспомнить голос Ярослава — и хотелось перепроверить даже простейшее соединение. «Ты никогда не была хороша». Я выдохнула и всё-таки подключила линию.

Прикусила щёку, до боли. Это помогло перестать вслушиваться в голос мужа, которого здесь не было. Проверила лоток: трубка на месте, ларингоскоп исправен. Можно начинать.

— Интубация! — крикнула я сама себе, чтобы заглушить панику.

Взяла ларингоскоп и проверила свет. Обычно этого движения даже не замечаю; сейчас держалась за знакомую последовательность, чтобы не начать всё проверять по третьему разу.

— Стой!

Медбрат шагнул перед каталкой и потянулся к ларингоскопу. Я отвела инструмент: больше минуты на этот спор у нас не было. Он же смотрел на меня, а не на пациента.

— Тебя же отстранят за халатность, если ты сейчас полезешь без допуска! — прошипел он мне прямо в ухо. Его дыхание пахло луком и дешевым кофе. — Ника сказала... она сказала, что тебя нельзя подпускать к тяжелым. Ты можешь всё испортить!

Медбрат расставил руки перед каталкой. Пришлось остановиться с ларингоскопом, хотя пациенту становилось хуже. За дверью кто-то обсуждал Нику. Может, никто и не ждал моего обморока, но мне слышалось именно это: сейчас Самарина сорвётся и подтвердит всё, что о ней говорят.

Я посмотрела ему в глаза. Медленно. Подняла голову, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи.

— У него брадикардия, — я показала медбрату цифры и не дала повернуться обратно ко мне. — Сорок ударов в минуту. Если он умрет, пока ты думаешь о моей карьере и сплетнях Ники, умрешь ты вместе с ним. Потом объяснишь, почему не дал врачу подойти к пациенту. Отойди.

Он моргнул, посмотрел на монитор. Затем наконец убрал руки и отступил, зацепившись ботинком за собственную ногу. Я прошла к голове пациента, не давая ему начать новый спор.

Я нырнула к столу. Открыла рот пациента, ввела клинок ларингоскопа. Глотка была узкой, отекшей. Нужно было поймать момент, увидеть голосовые связки.

В этот миг в реанимацию вошел Владов.

Я заметила Владова лишь когда он оказался у двери. Он остановился в дверях, скрестив руки на груди. Белоснежный халат контрастировал с красными пятнами на полу. Он сразу подошёл к каталке с другой стороны и коротко вызвал свою бригаду. На меня взглянул лишь раз — проверил, что я у головы пациента. От этого кивка стало легче удержать ларингоскоп.

Владов уже вызывал бригаду; мне оставались дыхательные пути. Ввела трубку, проверила вентиляцию и подключила аппарат. Пока руки делали знакомую работу, я могла не думать о его оценке.

Пациент начал стабилизироваться, но давление все еще оставалось критическим. Кровотечение не останавливалось. Нужно было срочно вскрывать грудную клетку, но бригада Владова еще не готова была к операции. Мне нужно было удержать давление, пока готовят вмешательство. Я смотрела на монитор и называла бригаде изменения.

Пульс исчез. Я сообщила об остановке и начала компрессии; медсестра придвинула дефибриллятор. Владов уже раздавал команды бригаде. Теперь можно было не слушать шёпот у дверей — только его голос и монитор.

И тут случилось худшее.

Регургитация. Заброс содержимого желудка.

На перчатки и поле выплеснулось содержимое желудка. От кислого запаха меня тоже замутило. Одна сестра отвернулась; я окликнула другую, стоявшую у головы пациента. Она была достаточно близко, чтобы сразу подать отсос.

Очень хотелось убрать испачканные руки. Я удержала их на месте до смены: сначала пусть другой человек примет компрессии.

Но я не отодвинулась.

— Отсос! — потребовала я. Медсестра у головы пациента освободила рот; компрессии принял медбрат. На короткой смене я стянула загрязнённые перчатки и надела новые. Меня ещё мутило от запаха, но руки уже делали нужное. За дверью могли ждать чего угодно. Здесь нужно было вернуть пульс.

Монитор запищал иначе. Аритмия. Фибрилляция желудочков.

Сердце пациента забилось хаотично, бесполезно. Дефибриллятор уже был заряжен. Нужен был разряд. Медбрат убрал руки по моей команде; я проверила, что никто не касается каталки.

Я уже приготовилась нажать кнопку и вдруг вспомнила его слова: всегда боялась ответственности. Господи, почему сейчас? Передо мной пациент, а я всё ещё спорю с отсутствующим мужем. Владов заметил, что я задержалась.

Рука зависла над кнопкой.

Владов сделал шаг вперед. Он не коснулся меня. Не взял мою руку. Он просто стоял совсем близко, так что я чувствовала тепло его тела через ткань халата.

— Смотри на сердце, Ева, — сказал он тихо. Он стоял достаточно близко, чтобы я расслышала это за аппаратами. — Не на прошлое.

Владов произнёс это спокойно, как обычное требование в операционной. Мне не пришлось просить повторить. Я услышала его поверх аппаратов, поверх Ярослава, которого здесь вообще не было.

Я ещё раз проверила монитор и предупредила бригаду о разряде.

Нажала кнопку.

Пациент дёрнулся от разряда. Медбрат стоял у ножного конца каталки, убрав ладони за спину. Я смотрела на монитор; боковым зрением замечала только красные перчатки Владова и медсестру, ожидавшую моей следующей команды.

Секунда. Две. Три.

На мониторе появился ритм. Медсестра подтвердила пульс. Давление начало медленно расти.

Мы вытащили его.

Отойдя от каталки, поняла, как болят ноги. Сесть было негде — все стулья оказались за людьми у дверей. Я прислонилась к краю стола и переждала дрожь; ещё минуту назад не замечала ни пола, ни собственной усталости.

— Самарина!

Администратор отделения, тот самый сухощавый мужчина с бегающими глазами, который собирал бумаги для проверки моей работы, подошел ко мне. Он держал в руках планшет и выглядел победителем.

— Нарушение протокола, — начал он, и его голос звенел торжеством. — Самовольное подключение к экстренной процедуре без санкционирования главного врача смены. Вы можете считаться уволенной немедленно. Ваша ошибка могла стоить нам лицензии...

Он не договорил.

Владов оказался рядом со мной быстрее, чем я успела моргнуть. Он положил руку мне на плечо. Тяжелую, горячую, властную. Плечо под его ладонью перестало дрожать. Он повернулся к администратору.

Администратор попытался обойти его плечо, чтобы снова обратиться ко мне. Владов повернулся следом и не дал подойти. Я впервые за весь разговор смогла не смотреть на планшет, который мне подсовывали.

— Она спасла жизнь, — сказал Владов. Громко. Так, чтобы слышал весь персонал. — Протокол нарушен? Нет. Протокол был бы нарушен, если бы мы ждали тебя и твои бумаги. Иди.

Администратор попробовал возразить, но Владов не дал отодвинуть себя от меня. Мужчина прижал планшет к груди и ушёл, оглядываясь на персонал у дверей. Мне не пришлось подписывать ещё одну бумагу прямо здесь.

Я всё ещё стояла возле него. Ладонь на плече удерживала от желания немедленно искать стул; когда дрожь стала слабее, Владов отпустил меня. Могла идти в ординаторскую сама.

— Ординаторская. Чай. Сейчас, — это был не вопрос. Это было следующее задание.

Глава 5

Ординаторская пахла крепким чаем и старой бумагой. Здесь было тихо. Только гул вентиляции и тиканье часов на стене. Я сидела напротив Владова, обхватив руками кружку. Кружка была горячей; я держала её обеими руками, не позволяя себе сразу обжечь рот первым глотком.