Обитель выживших. Том 3. Страница 7

— А что, лучше вот так скитаться, каждую минуту подвергая себя и тех, кто рядом, смертельной опасности?

— А ты остаться хочешь? — уперся в меня взглядом Филин.

Почувствовал, видно, подвох в моих вопросах.

— Я поступаю, как лучше всей группе. Вернее, хочу поступить…

***

После обеда мы решили пройтись по деревне и осмотреться.

Село и вблизи оказалось справным. Дома стояли добротные, один к одному: нигде ни завалившегося забора, ни прохудившейся крыши, при каждом дворе — огород, банька да какая-никакая живность. На задах блеяли козы, в загоне у ближней избы фыркали две лошади — целое состояние по нынешним временам. У колодца-журавля женщина полоскала в корыте бельё, из приземистой баньки валил через открытую дверь дым — топили по-чёрному, как в старину. Хозяйство у общины было налажено так, будто никакого конца света и не случалось. Местные на нас смотрели с любопытством, но без тревоги. Улыбались, здоровались кивками, правда, на этом и всё, никто не разговаривал.

Я попробовал было подступиться к местным, наладить, так сказать, контакт. Навстречу от колодца шла женщина с полным ведром, и я шагнул к ней:

— Давайте помогу, тяжело же.

Она как-то странно, вопросительно глянула на меня, перехватила дужку обеими руками — и заторопилась прочь, расплёскивая воду на подол. Взошла на крыльцо, юркнула в дом и притворила за собой дверь. Засов лязгнул — слышно было даже с улицы.

— Странная какая-то, — проговорил Филин, глядя ей вслед. — Чурается нас, как прокажённых.

Чуть дальше, на завалинке у покосившейся одним углом избёнки, сидел дед — сухонький, в латаной телогрейке не по погоде, с корзиной ивовых прутьев на коленях. И я решил подойти.

— Здорово, отец. Хорошо у вас тут.

— Живём, слава богу, — степенно согласился дед, перебирая прутья. — Грех жаловаться. Традиции чтим, веру дедову блюдём — вот и живём.

— А вера у вас какая, отец? — спросил я как бы между делом.

Дед глянул на меня снизу, пожевал губами.

— Старая вера. Правильная. — И замолчал, будто этим всё было сказано.

— А что ж народ у вас такой пуганый? Мы, вроде, не кусаемся.

Дед вдруг оглянулся — коротко, через плечо, на пустую улицу, — и голос его стал тише.

— Народ у нас смирный. Лишнего не болтает. И вам не советую... — Он осёкся и добавил уже другим тоном, ровным: — Вы, мил-человек, ежели что узнать хотите — у старосты спрашивайте. Прохор Ильич не любит, когда за его спиной языками чешут.

— У старосты? — переспросил я. — А кто у вас староста?

— Так Прохор и есть, — дед даже удивился вопросу. — Почитай, тридцать годов староста. И отец его старостой был. У нас это... по роду идёт.

Он вдруг засуетился, сгрёб прутья в охапку и поднялся.

— Заговорился я с вами. Дела ждут.

И заковылял за угол избы — на диво шустро для своих лет.

— Кхе… Слыхал? — вполголоса сказал Филин, когда дед скрылся. — «Не любит, когда языками чешут». То-то они все по домам шкерятся. Боятся они его, Беркут. Всем селом боятся.

— А кланяются в пояс, — кивнул я. — Заметил?

Пройдя село насквозь, мы вышли на дальнюю окраину. За последними дворами открывалась большая поляна, расчищенная и ровная, как плац.

Посреди поляны возвышался ещё один деревянный идол.

Он был куда больше того столба, что торчал во дворе у Прохора, — метра в три, не меньше. На цельном потемневшем стволе тот же грубо вырубленный лик: глаза-щели, борода клином, — только здесь лоб истукана был перехвачен резным венцом, а по всему столбу сверху вниз бежали строчки странных знаков — косые кресты да колёса с шестью спицами. У подножия идола лежал плоский серый валун размером с хороший стол, и по его бокам тянулись тёмные ржавые потёки, будто камень когда-то обильно поливали чем-нибудь вроде отвара и он не отмылся. Вокруг поляны, полукругом, через равные промежутки были вкопаны в землю валуны поменьше, а на шесте у края билась на ветру выцветшая красная лента.

Перед камнем, прямо на земле, стояли глиняные миски с давно испортившейся снедью, над ними лениво гудели мухи. Рядом темнело старое кострище с грудой золы.

— Это что ещё такое? — Филин упёр руки в бока, разглядывая истукана. — Они что, язычники?

— Не знаю, — задумчиво проговорил я, обходя плоский камень и стараясь не наступать на миски. — Про это Прохор ничего не рассказывал. Но надо будет вечером расспросить.

Сзади послышался топоток. К поляне подбежали несколько мальчишек — босых, в холщовых рубашонках, но на саму площадку они не ступили: встали перед крайними валунами, как перед невидимым забором, и уставились на нас во все глаза.

— Эй, парни! — окликнул Филин. — А что это у вас тут за место такое? — Он ткнул пальцем в сторону камня. — Вы тут что, жертвы приносите?

И сам усмехнулся своей шутке.

Мальчишки не ответили. Переглянулись — и бросились врассыпную.

Мы потоптались ещё немного, размышляя, что это за место, и двинулись обратно к дому Прохора. Шутка Филина отчего-то не шла у меня из головы.

* * *

Искра уже сидела на лавке во дворе вместе с Марфой и ещё двумя женщинами — они играли с малышом. Увидев меня, она поднялась и подошла.

— Мальчика хочет взять к себе одна из женщин, — сказала она и кивнула на дородную бабёнку с русой косой, румяную и улыбчивую. Та как раз подкидывала мальца кверху, и он радостно верещал на весь двор. — У неё своих трое, один как раз примерно его возраста. Ему, наверное, тут правда будет лучше, чем с нами. Ты не думай, я не хочу избавиться, просто…

Говорила она правильные слова, а в голосе сквозила грусть.

— Не переживай. Ребенку семья нужна. А что мы можем ему дать? — я приобнял ее за плечи, стараясь приободрить. — Тем более, ты сама говоришь: у них ему будет лучше. Сыт будет, с детьми поиграет.

Искра задумалась.

— Пусть пока у них побудет. А дальше посмотрим… Вдруг ему не понравится? Или по мне скучать будет? Тогда мы его сразу заберем обратно, да?

Она с надеждой посмотрела на меня, будто ждала согласия оставить ребенка себе в случае чего.

— Поживем-увидим. Плохо будет — обязательно заберем, — ответил я, хотя сам прекрасно понимал — куда его забирать? Худшей компании, чем мы сейчас, для него сложно представить. Постоянно в бегах, спасаем свою шкуру, и не только от молчунов, как все прочие.А тут, вон, люди живут себе мирно, спокойно и бед не знают.

Тут из избы вышел Прохор.

— Ну как, прогулялись? — поинтересовался он, щурясь на солнце.

— Прогулялись, — ответил я. — А что ж ты нам не сказал, что сам здесь староста?

— А чего говорить? Мы люди кроткие, не привыкли себя напоказ выставлять. Да вы и так сами бы все узнали.

— Ты говорил, что можете поселить нас в пустом доме. На время, пока.

— На время или насовсем. Это как вам угодно будет. Неволить не станем. Пойдёмте, провожу. Вы ведь устали, вам отдохнуть нужно с дороги. А вечером снова соберёмся — у нас нынче есть повод, — загадочно произнёс он и погладил бороду. — Так что, как солнце за горизонт клониться начнет, жду вас снова у себя в доме.

Глава 4

— Есть у меня мысль, как достать из чертовой клетки пистолет, — вдруг заявил Кнут, разглядывая камеру с молчунами. — Только шваброй разжиться надо.

— Шваброй подтянуть? — усмехнулся Вова. — Ничего поумнее придумать не мог? Гениальный план..

— А ты не зубоскаль! — Кнут посмотрел на Вову так, что тот чуть не поперхнулся. Ухмылка вмиг слетела с его лица. — Швабру, говорю, тащи!

— Да хрен знает, есть ли она тут вообще, — парень развел руками. — Как-то не до уборки было…

— А ты поищи.

Кнут снова посмотрел на него исподлобья, и тот молча удалился на поиски.

Инвентарь нашелся в подсобке — старая швабра буквой «Т» с крепким деревянным черенком. Кнут, однако, конструкцией не удовольствовался: открутил перекладину, расщепил ножом торец черенка и вбил в расщеп рукоять ножа. Потом стык намертво стянул медной проволокой, а поверх еще изолентой из стола дежурного. Получилось копьё — корявое на вид, но вполне опасное. Кнут взвесил его в руке, примерился, сделал пару колющих движений в воздухе и остался доволен.