Мистификация дю грабли. Страница 84

— Слазь с дерева, придурок! — запрокинув голову назад, предложил Белый Банга.

— Сам плохой… — тявкнул в ответ еле слышно Фархад и заплакал. Его шатало под порывами ветерка и, нет-нет, ему так не хотелось испытать чувство свободного полёта непонятно куда. Заинтересовавшись голубыми шёлковыми лентами, тянущимися с Фархада, рядом на ветку присело чудо в радужных перьях, переливавшихся под лучами солнца. Ветка скрипнула. Фархад в ужасе вцепился в ветку повыше.

— Уйды, птышка, уйды… — взмолился Фархад, со страхом поглядывая на землю. Птичка гнусно каркнула.

— Дурак, — обратился к нему Белый Банга, — за ствол обними, за дерево.

Фархад вовремя послушался совета. Ветка хрустнула, её обломок полетел вниз, а грузная райская птичка взмахнула радугами своих крыльев и, страшно каркая, спланировала в руки Белого Банги. Божество островитян не раздумывало — птица только успела крякнуть на прощание всему свету и тут же забилась крыльями, прижатая за голову рукой Белого Банги к своему животу. Фархад яростно обнимал ствол дерева, сидя на сучке.

— Так, — обратился Белый Банга к своим аборигенам, — тащите топоры быстро!

Фархад испуганно заинтересовался:

— Зашем топор? Топор зашем?

— Тебя спасать… Я тебе сколько раз говорил: не зарься на чужое, — вздохнул Филимон ибн Кузьмич.

Вскоре слуги застучали топорами по стволу пальмы. По команде Белого Банги все отошли от стороны, куда, по его мнению, должна была упасть пальма. Дерево с гулом и треском вскоре рухнула как раз на эту самую сторону. Филимон ибн Кузьмич с трудом отыскал в ветках Фархада и потянул его за ленты. Заговорщик в руках Белого Банги, как белье на просушке в сильный ветер, рыскал из стороны в сторону. Он намотал ленты на руку.

— Вспомнил, вспомнил!.. — обернулся он к Тае-Ноле. — Вспомнил, где я такое видел. Такое… как их? Да, такое йоги делают! Это же косяк-шарах! (Так Филимон ибн Кузьмич левитацию обозвал). Что ж вы с ним, женщины, наделали? Чем вы его так шарахнули?

Жёны Фархада, к которым обратился с вопросом Белый Банга, перестав плакать, смущенно переглядывались. Белый Банга повторил свой вопрос. Женщины молчали и отворачивались от взглядов сурового божества.

— Вы его хоть кормили? — не унимался Белый Банга.

Женщины снова захныкали.

— Фильия, — заплакал заговорщик, — они говорит, зачем время тратит? Лекарство толко пил…

— Какое ещё лекарство? — насторожился Филимон ибн Кузьмич.

— Эта лекарство шаманы делать… Дорого, — ответила за Фархада Тая-Нола.

— А зачем? Ты, что, придурок, болен, что ли? — поинтересовался Филимон ибн Кузьмич, вспомнив тут же, как он исцеляет островитян одним своим видом без всяких лекарств или хотя бы плясок. За что они ему очень благодарны и покорны.

— Это старым… мужим для молодой жены… — снова вмешалась Тая-Нола.

— Вот оно что… — засмеялся Белый Банга. — А я-то — йоги, косяк-шарах! Мне ты такое не подкладываешь, а? — он похлопал свою царицу по полуголой заднице.

— Тебье ещё нет, не надо… — ответила Тая-Нола, прижавшись к мужу.

— Ну, и что теперь с ним делать? — Филимон ибн Кузьмич оглядел подданных. Подданные ждали от него проявления его высших сил и под его взглядом покорно опустились на колени. Стало грустно.

— Обед плохо… — презрительно скривила губы Тая-Нола.

— Да, одни кости… А знаешь, что? Объясни-ка женщинам, что мы чуть-чуть закон меняем. Они же с него даже со спящего не слазят? Это пусть будет, но вот после каждой третьей… Нет, второй жены — они обязаны его хорошенько покормить. Ням-ням, то есть, ему… И из дома никуда его не выпускать! Это лекарство давать ему… давать. А какое хоть оно?

— Как твой борьщ, — удивленно посмотрела на мужа Тая-Нола.

— Ну, тогда три миски в день и много, много рыбы и мясо хрю-хрю… Давай, объясняй им всё. Мы, русские, народ отходчивый. Раз сразу не съели, то… Чё уж там… — махнул рукой Белый Банга. — Пущай живёт, но под замком.

Тая-Нола осталась объяснять женщинам изменения в основополагающем законе их жизни, а Белый Банга с важным видом, как и полагается божеству, отдав ленточки, привязанные к Фархаду его жёнам, отправился на совещание к уцелевшим министрам.

Однажды, после очередного шторма, на один из островов архипелага выбросило лодку с людьми после кораблекрушения. Так как местный народ был уже постоянно сытым и слегка просвещённым, то людей решили сразу не есть, а привезли к Белому Банге. Мореплаватели стояли связанные (по законам гостеприимства) и со страхом ожидали только страшной смерти. Им она казалась уже неминуемой. Филимон ибн Кузьмич вдруг как-то сразу через столько лет, но вспомнил нужный язык для общения. Перед ним связанными стояли на коленях четыре человека. Его внимание сразу же привлек самый молодой из них — светло-русый, голубоглазый безбородый юнец.

— Повтори, откуда вы будете? — обратился он к одному из них, старому индусу.

— Из Теркарри… Это рядом с Кожикодом…

— Большой город?

— Есть больше, но наш тоже не маленький… Одних храмов больше, чем деревьев на вашем острове… — с вызовом ответил индус. — И это только храмов Кришну, а ещё есть храмы Будды, храмы Вишну… Это язычники. А наших мечетей всё-таки больше…

— А это твой сын? — не обращая внимания на поведение пленника, показал пальцем на юнца Филимон ибн Кузьмич.

— Племянник, сын моей младшей сестры… — нахмурился индус.

— А как сейчас его отец, мать поживают? — продолжал расспрашивать Филимон ибн Кузьмич, удивляя пленников своим радушием. Оно стало пугать их ещё больше.

— Зачем об этом спрашивать? Давай, тащи дрова… — закрывая глаза перед неизбежным, ответил индус.

— Кушать захотел? — улыбнулся Филимон ибн Кузьмич.

— Это вы — людоеды… — тихо под нос пробурчал индус.

— Здесь я решаю, когда обед, что на обед или… кто на обед! — услышав такое оскорбление и с трудом сдерживаясь, возвысил голос Филимон ибн Кузьмич. — Тебе задали вопрос.

— Хорошо тебе тут! Сидишь себе на острове и никаких тебе русских, людей только поедаёшь…

— А причём здесь русские? — немало удивился Филимон ибн Кузьмич.

— Шестнадцать лет назад они к нам пришли… Ты знаешь, сколько у него, — индус повернулся и кивнул в сторону племянника, — братьев и сестер? И это только от его настоящего отца. А их там целая армия была! Человек сто, не меньше… У нас теперь вся молодежь… такие, как он. Все — светлые! Хотя, пока они были, мы не воевали. Все раджи соседних государств боялись сами со своими воинами нарожать от них. Ну, лезли бы эти русские на язычниц. Им их обычаи всё разрешают! У них мужья сами гостям и жён, и дочерей дадут на ночь… Нет, дай им мусульманку опозорить!

— Так кто же его мать? — словно о чём-то вспоминая, спросил Филимон ибн Кузьмич.

— Моя сестра была замужем. Нормальная была семья. Детей вот только не было. Аллах её испытывал… Но замужем она была всего-то два года. Этот русский уговорил её мужа съездить по их общим делам. На три месяца. А сам с моей сестрой… потерял бдительность. Днём он с другими девками, а ночью, как последний бродяга, забирался к ней в постель. Спать, видите ли, ему иногда было негде. С её слов… Добрая была тогда. Муж вернулся, а его не пускают в собственную спальню. Как тебе такое?

— Ну, вернулся бы туда, куда его послали той ночью… — не удержался от улыбки Филимон ибн Кузьмич.

— Мужу перед соседями стало стыдно… — не замечая странного интереса загадочного правителя островов, монотонным голосом разоткровенничался индус, не обращая внимания на взгляды и вздохи остальных пленников.

— А чем дело закончилось? — с некоторым смущением поинтересовался Филимон ибн Кузьмич.

— Удрал русский по крышам. Его в порт загнали, но… Где он, никто не знает… А мою сестру муж выгнал из дома обратно к нам. Вот он и родился. Знаешь, у Раджива сейчас десять братьев и три сестры по отцу от разных женщин. Все так похожи друг на друга…

— Десять и три без него? — стал загибать пальцы Филимон ибн Кузьмич, пытаясь что-то уточнить в своей памяти. — Не сходится что-то у меня со счётом… А что, куда русские ушли?