Мистификация дю грабли. Страница 57

Далеко было ещё до полудня, а великий князь уже со связанными руками ждал, что решат татарские военачальники. Ждал у своего шатра, где татары наводили по-свойски порядок. Хотелось пить, но пленнику при попытке высказать какую-либо просьбу тут же отвешивали то подзатыльник, то пинок. Помните про родительское благословление? А какие же подвиги у нас не украшаются пинком? Без них и подвиг подвигом не значится. Так себе, хвастовство ненужное.

Наконец Василия за шиворот заволокли в шатёр. Внутри шатра вовсю горланили татары, недовольные своей быстрой и такой же решительной победой. Хан Махмутка ущипнул хана Якуба за щечку и тут же их свиты полезли друг на друга с кулаками. Бились жестко. Ведь дело трудное — определиться, кто из братьев старший правитель, а кто просто брат! Мало ли что сказал их отец — хан Махмут. Он далеко, а милость каждого из братьев рядом. Наконец Якуб медленно навалился на брата своими телесами и победил. Раздался ликующий рев его свиты. Свита Махмутки прекратила всякое сопротивление. Утираясь от пота и соплей, они заняли последние места у входа в шатёр.

— Кровь пустить хотят! — вразнобой пронеслось по кучам трезвеющего от испуга московского воинства после донёсшегося до них победоносного клика из шатра. Похоже было на правду — замирение владык татарских всегда скреплялось кровью славян.

В шатре непросто оспаривали первенство между собой татарские наследники. Как только татарские царевичи оставались без присмотра взрослых, так сразу между ними начинались раздоры за первенство. Но главным делом, помимо спора за первородство, была борьба за возрождение Золотой Орды в первозданных границах со времён Чингисхана и его законов существования всего мира. Татарские молодые ханы — Махмутек (Махмуд) и Якуб — главные зачинщики подобных ссор из-за первенства, когда оставались без присмотра своего отца, всегда держали при себе толпы мулл и имамов, которые должны были истолковать все эти заповеди в пользу каждого из них назло другим толкованиям. Отец их Улу-Махмет ещё окончательно не определился с наследником, поэтому такие свары великие и затевались в его отсутствие.

Русская знать из-за частых совместных пиров и драк с татарами неплохо была обучена татарскому языку, а татары порой боярам на письме исправляли ошибки русской речи. Лень, да и срамотно было Рюриковичам грамоте обучаться — вокруг столько исторических проблем перед народом, которые требуют вознести природные таланты князей возлюбленных на алтарь истории этого же народа и обязательно на амвоны православия, то бишь, человечества. А тута труд такой, ведь талантами-то своими князьям ещё пошевелить надо, а вдруг болезнь какая у них потом после такого шевеления приключится? У кого потом пособие по инвалидности клянчить? Ведь человеколюбие похуже проказы кошельки опустошить сможет! Да ещё любить свой народ князьям, не приведи Господи, придется по-настоящему…

«Чур меня, чур меня!» — крестились перед сном, а затем и поутру князья и бояре на Руси, если мерещилось им что-нибудь подобное во сне. Быть, а главное, признать, что ты такой же крови, что и твой народ, — до сих пор страшный сон наяву для русских бояр и чиновников.

Махмутка и Яшка наконец прекратили словесную свару из-за лавров победы над русскими и обратили внимание на великого князя в портках и со связанными руками, стоявшего перед ними на коленях.

— Васька! — сурово нахмурившись, обратился к нему Якуб. — Что из тебя сделать теперь? Святого глупца или грешника-самоучку?

— Дай испить водицы, а то в горле пересохло! Да руки развяжи — князь ведь я! Даже пайцзу имею из Орды на княжение… — гордо ответствовал Василий.

— Перебьёшься, а то опохмелиться ещё потребуешь. Тоже мне князь нашёлся, — затрясся от тихого смеха Якуб. — Но вначале о деньгах. Подать великую наложу на тебя.

— А причём здесь я? — заволновался Василий. — Я — государь! Пущай народ платит…

— Да нам без разницы — без штанов всех оставим. С этим решено, — откинулся Якуб на подушки и, поковыряв в зубах сухой травинкой, продолжил общение с великим государем московским. — Теперь, собака московская, почто нашего отца в Нижнем Новгороде в осаду взял? Отвечай! Тебе для чего пайцзу на княжение давали? Хотя зачем собак обижать? Собаки руку кормящую не кусают — шакал ты!

— Но-но-но, па-апрошу!.. — оскорбился владыка московский.

— Чего-чего, препираться ещё? — уставился на Василия Якуб. — Ну, то, что ты родственникам своим глаза выкалываешь, за то хвалю! Но почто супротив нас бунтуешь? Так, — сделав многозначительную паузу, продолжил молодой хан. — Всё серебро и золото Руси — сюда! Медяков и то вам жалко оставлять…

Тут Якуба прервал слуга:

— Хан солнцеликий, архимандрит из Евфимиевого монастыря к милости твоей просится!

— Зови… — величественно разрешил Якуб.

В шатёр на карачках вполз наместник монастыря и кинулся облизывать сапоги повелителю. Махмутка из-за спины брата высунул свои босые грязные ноги. Татарские ханы по очереди носили парадную обувь. (Очередь по старшинству сейчас была у Якуба). Монах и ему облизал пятки.

— Слышь, поп, зачем пожаловал? Вроде все договоренности выполнили, — оглядывая свои вылизанные сапоги, возгласил татарин. — Монастырь не трогаем, братву твою не обижаем — что ещё надо?

— Как шо?.. — изумился архимандрит. — Мы же выгнали Ваську из монастыря, чтоб тебе легче было его в полон взяти… Попробовал бы ты его из стен нашей обители выкурить!

— Ну, так всё… — закачал головой Якуб. — Тебе — монастырь, нам — князь Московский. Всё честь по чести.

— Да? — обиженно засопел игумен. — мы ж ещё на питие потратились! Всё воинство московское напоили, в разорение теперь мы пришли!

— Чего ж ты хочешь? — удивился Якуб.

— Как чего? Там твои воины все в боярских шубах щеголяют, а мы нищие и сирые, прикрыть срам нечем — заступись за нас, о, великий хан!

— Вы че, на наши трофеи, на нашу добычу глаз положили? — ошарашенно взревел хан.

— Да-да… — поддакнул из-за его спины Махмутка. — Больно вы шустрые…

— Хан, да продлит Господь твои лета за наш счёт…

— Вот этого не надо! — оборвал его Якуб. — За ваш счёт мы столько измен понахватали… Не вылечиться. А тут ещё в ваших шкурах жить. Лучше в яме выгребной жить, чем в шкурах предателей.

— Хан, — ничуть не смущаясь, настаивал игумен, — поделись, а то в следующий раз… Не плюй в колодец! Ты меня знаешь!

— Хорошо… — призадумался Якуб и, подойдя к князю, сапогом придавил его плечи к земле. Князь, тот давно уже просто икал от наглости архимандрита, выпучивая глаза и разглядывая каждую травинку перед собой и вокруг, пытался сообразить, где это происходит — во сне или наяву? Затем слёзы обиды хлынули по его полным щекам.

— Мурад, — обернулся Якуб к одному из своих темников, не обращая никакого внимания на хнычущего князя, — к Васькиному барахлу монахов не подпускать! То всё наше! А вещи остальных бояр и дружинников поделить, но один к десяти. С каждого десятого боярина отдаёшь им. Понял? И добавь им половину пленных на работы всякие пожизненно. А остальных — в Сарай.

Темник кивнул головой и выскочил опрометью из шатра.

— …и проследи, чтоб монахи не жульничали — знаем мы их! — вслед ему подал голос младший брат.

Постоянный кандидат на должность повелителя Московской Руси Василий замычал от обиды — опять государственные решения хоть и принимались при нём, но без его на то согласия.

— Да-да, — поддакнул брату снова Махмутка, — это монахи, только монахи, больше некому, у меня в монастыре, когда договаривались, даже пояс со штанов у меня сперли… Больше некому было. А пояс-то подарком был — я его у купцов из Китая получил! Они ещё так радовались, так радовались, что я им уши не отрезал в дар ихнему Будде…

— Ну, что лежишь? — обратился молодой хан Якуб к игумену. — Вали отсюда, пока я не передумал!

— Да маловато будет как-то… Десятая часть всего-то… — заскулил игумен, задом выползая из шатра, но не настаивая на продолжении аудиенции. Выбраться ему чуть было не помешали слуги хана, возившиеся с каким-то пленником за пологом шатра.