Мистификация дю грабли. Страница 51

— Ну, — буркнул князь, похлопывая свою лошадь по шее.

— Княже, — обратился к нему один из дозорных, приподнимаясь на стременах, — поселение боярина Кучки. А там, — махнул он рукой на большой терем, — дом его.

— Дома он? — спросил Долгорукий, вглядываясь в терем.

— Дома, — кивнул дозорный.

— Почему князя не встречает? — Долгорукий склонил голову и искоса оглядел своих сопровождающих.

— Не знаю, может, прихворнул. Но мест, вон тот старейшина сказал, для нас в его доме нет. Говорит, мол, располагайтесь за поселением. Больно много вас, говорит!

— Дерзок… — сквозь зубы процедил князь. Он покрутился на лошади, оглядывая панораму поселения. Его внимание привлекла небольшая часовня с луковкой-куполом, отделанной резными досками.

— Он ещё и христианин… — усмехнулся князь. — Я тоже не язычник. А как же быть с братством во Христе, а? — обратился князь к своей свите. Ответа он не услышал. Тогда Долгорукий привстал на стременах и резко поднял руку вверх, а затем так же резко её опустил. По этому знаку пешие дружинники врассыпную заняли по кругу площадь перед домом боярина, а конники направили копья на защитников. Защитники не сопротивлялись, сложили свои щиты и копья на землю. Несколько дружинников бросились к крыльцу дома и лихо выломали дверь в дом. После небольшой свары и шума в доме они выволокли на крыльцо высокого статного человека и заломили ему руки. Князь, не сходя с лошади, оглядел человека, поставленного перед ним на колени:

— Ты есть кто?

— Уже забыл, князь, — усмехнулся боярин (а это был он), — встречались ведь уже.

— Боярин Сучко… — будто припомнив, произнёс князь. — Степан, значит.

— Не Сучко, а Кучка! — ответил боярин, ничуть не робея под тяжёлым взглядом разбойника.

— Терем мне твой понравился… Уступи, — промолвил Долгорукий, как бы не замечая вызывающего поведения боярина.

— Может, тебе всё сразу уступить: земли, жену, дочь, сыновей? Может и веру уступить? — медленно, взвешивая каждое слово, ответил боярин. — Но вера у тебя и так есть. Правда, ей ты свою душу не доверяешь…

— Видит Бог… — подняв голову и правую руку вверх, произнёс Долгорукий. — Видит Бог, не желал я тебе зла! Но по-хорошему с тобой никак… Я — князь! И я беру всё, когда захочу и у кого захочу!

Он опустился в седло и посмотрел на ждущих его приказа хмурых дружинников. Обычный кивок князя, и в боярина вонзилось сразу несколько мечей.

— Я — князь, и я беру всё! — повторил Юрий Долгорукий, презрительно глядя на последние судороги боярина. Тело боярина по отмашке уволокли подальше от крыльца. Долгорукий слез с лошади при поддержке стременного и грузным шагом вошёл в дом. В доме он встретил только одну старушку. Это его удивило. Он с недоумением посмотрел на своих дружинников. Дружинники, без слов поняв удивление князя, бросились обыскивать все помещения. Вскоре они один за другим вернулись к князю и виновато развели руками.

— Он что, был один с этой бабкой? — спросил у них князь, садясь в большой трапезной на лавку во главе стола.

— Нет, народу было много… — ответил один из дружинников.

— Искать потайной ход! — приказал князь и в задумчивости положил руки на стол.

Дружинники свое дело знали, а вот беглецам не повезло. За тыном, опоясывавшем всё поселение, были другие дружинники, которые не входили в него. Семья боярина во главе с его женой вначале успела выбраться из лаза за поселением, но, увидев конников, бросилась обратно к лазу и встретилась там с дружинниками, посланными за ними в погоню. Беглецов привели к князю. Он встретил их с ухмылкой и, постучав ладонью по столу, приказал:

— Жинку боярина и дочку наверх, — и, отыскав взглядом воеводу, приказал: — Под охрану. Головой за них отвечаете! Мальцов заберите в обоз. А счас собери с поселения девок попригоже и готовьте баню. Дворовым боярина объясни, што князь трапезничать желает. Хотя не просто трапезничать, а пировать! Да и дружине с обозными тоже пора ужинать.

Вечером, когда уже совсем стемнело, князь во главе процессии из ближайших ему людей и собранных девок направился к бане, что находилась на берегу реки за поселением. В баньке и в большом предбаннике воцарилась суматоха: на всех места не хватило, потому князь оставил только пятерых девок для себя. Они разделись без всякого смущения, торопясь примкнуть к родословной князя, и призывно различными позами приумножали свои бесовские чары. Князь поморщился. Грустно как-то соглашаться с криками мнимых девственниц. Надоело. Вокруг так много искренних и подлинных, а тута? Князь выругался и потянулся к жбану с медовухой — достали дешёвые трюки девок с деловой хваткой. Достали. Кто-то попал водой из черпака на лучину, она зачадила, зашипела, и стало совсем темно и тихо.

Ну почему он об этом только и думает? Других княжеских дел, что ли, не хватает? А и вправду… Князь задумался о том, что можно отчебучить и не сесть в лужу. Может, науками заняться? Вот книжки взять, пусть хоть и не читать их, но насобирать можно… Вон сколько за них купцы иногда просят. Но князь не знал и не говорил по-гречески или на латыни, а скучать с науками… Потому он по-славянски, по-простецки так заорал:

— Мать вашу так!.. Город, город здесь будем строить! Москву! Столицей её наречём.

— Князь, протрезвись, как ты Москву строить будешь? Она же река — течет себе, да и хрен с нею, пущай течет и дальше. Нарекать её столицей собрался. Ложись-ка спать — рано ещё! — проворчал меланхолично кто-то из темноты предбанника. — До утра вон ещё сколько!

Князь не возразил и улёгся поудобней между потными голыми девками на широченной горячей лавке. Каждой девке, покушавшейся на его княжескую доблесть, он устало протягивал длиннющую шестипёрстую длань с краденым перстнем и позволял её целовать. На этом нередко в последнее время его мужское отношение к подданным девкам заканчивалось. А потому хотелось всё сильней и сильней что-то натворить другое…

Утро выдалось солнечным, свободным от всякого стыда. Девки с трудом шевелились после ночных видений — одних на всех. А виделись им большие, в полнеба, избы, мосты через любимую Москву-реку, большие-пребольшие восточные базары и рынки, на которых… Ой, на которых всего-всего завались! Чего душенька пожелает. И купцы… Ой, такие разненькие… Все такие нужные: и смуглые, и чёрные, и безобразненькие, но такие уже московские…

Князь Долгорукий, как и полагается предку современных уголовников и политиков, не чтивший никаких законов, окромя своих пожеланий и понятий, вышел из баньки, потянулся, крякнул от удовольствия. С холма, поросшего хилыми кустами (который позже перекрестят в Поклонную гору), раздался княжеский рев. В ответ ему каркнула ворона, соглашаясь с его настроением. (Попробовала бы не согласиться…)

Он приказал оседлать голых девок вместо лошадей и с большим удовольствием обскакал на их спинах окрестности. Раздолье окрестностей ему понравились. Девки не очень радовались — больно быстро они уставали от княжеских прихотей, и приходилось так часто их менять, что князь не мог потом их всех вспомнить поименно и одарить чем краденым в соседних землях. Тем не менее на следующий день отдохнувших, этих девок заново по очереди впрягали в плуг и весело, с пением и шутками, заставили их протащить его по округе, прокопав борозду для основания городских стен.

Князь спешился с последней вспотевшей девки и воткнул в распаханную борозду свою знаменитую шестипалую руку — земля как земля. Но… Но уже столичная. Долго он ещё разминал в руке землю и оглядывал окрестности. Потом подошёл к взмокшей от радости и усердия грязной толпе полуголых девок и радостно объявил:

— Мы тут такое учудим — вовек никто не поймет! И хрен с ними, с потомками. Такой город мы здеся воткнём!

После чего на рысях сбегал по причине большой нужды в ближайший кустарник. Ратники деловито покрыли это освященное место своими щитами, и порешили бояре согласно князю Кремль московский на этом месте увидеть. И никто не понял этого слова, ведь тогда в славянских наречиях его ещё не было. Пришлось опять князю проявить себя во всей своей воровской красе и слово это присвоить. Ну, так ему сподручней было, так захотелось или так повезло. Зодчие как ни супротивились, не смогли отказать славным людям в их потребностях. Вначале построили отхожие места вокруг княжеской кучи, затем очертили на нетрезвые головы круг от нечистой силы. Всё было по-волшебному лихо и быстро и совсем не по греческой геометрии. Потому всё так и вышло: кривобоко, косоруко и неряшливо.