Мистификация дю грабли. Страница 110

— Чё эт такое? — с удивлением спросил одессит.

— Похоже, что часы… — с не меньшим удивлением ответил ему священник и достал из рясы карманные часы своего командира полка. — Только какие-то чудные… На руку их, что ли, надевают?

— Гляди-ка, какие маленькие, и ремешок зачем-то… — взяв часы, чтобы рассмотреть поближе, заинтересовался ещё больше одессит. При этом он прищурил глаза, как волк перед броском на добычу. — Котлы, говоришь? Я таких ещё не видывал. Слышать слышал, а в руках не держал… Скоко ж они стоють?

— Ну, раза в три-четыре дороже обычных, — ответил священник, взвешивая в руке свой тикающий булыжник. — Ну, отвечаю, что ли… — и положил на алтарь игры свой агрегат. Одессит с недоумением внимательно посмотрел на священника. Тот, не глядя на него, покачал головой. Жоржик скривился и стал тасовать колоду.

Швейк сбросил три карты и принял от одессита замену. Его сердце колотилось так громко, что отдавалось барабанным грохотом в ушах. Он, дрожащими руками поочередно приоткрывая их, окончательно потерял дар речи. До этого у него уже было четыре раза по четыре туза с джокером, но сейчас… На него, в который раз кривляясь в разных бесстыжих позах, смотрели самые красивые шлюхи из колоды в ранге тузов и джокер — бесстыже обнажённая святая в позе лотоса с нимбом над головой. Правда, шлюхи были близняшками… Швейк хорошо помнил, что только что сбросил туз треф и туз бубновый, да и джокер сброшенный был блондинкой… Ещё пара-другая тузов были у него в рукаве. Теперь у него на руках было два туза черви и два туза пик с джокером-брюнеткой.

— Э-э… — он глотал воздух, пытаясь отдышаться, как если бы только что совершил обязательный для солдат всех армий мира марш-бросок в полной выкладке, спасаясь от всех своих алиментов.

— Што «э», што «э»? Давай, хватит время тратить. Веди нас в плен! — разбушевался Жоржик.

— А и правда, воин, хватит тут нам перечить, — угрожающе подняв крест над головой Швейка, приказал отец Кирилл.

— Э-э-ж-ж… — с трудом выдавил из себя Швейк, показывая всем одинаковых тузов и тыкая пальцем в сброшенные карты.

— Шо такое, шо такое? Ты шо, нас в шулерстве обвиняешь? — изумился одессит. — А ну-ка, руки сюда! — Жоржик с торжеством фокусника вытряхнул из рукавов Ярослава несколько тузов.

— Мать честная, с кем мы играли! — воспылал праведным гневом священник. — Часики я беру себе в счёт душевного изумления. А тебе, сын мой, заповедь Божью излагаю: Бог не фраер, он видит всё! Не жульничай, сын мой, не жульничай!

Вскоре после некоторого числа пинков и тумаков Швейк под грузом пяти винтовок и под конвоем Жоржика и отца Кирилла обречённо брёл в сторону окопов армии его величества Франца-Иосифа Второго. За ними, пыхтя и сопя, двигались запряжённые в найденную телегу, гружёную салом и бочками с капустой и огурцами остальные дезертиры.

— Я не спрашиваю, сын мой, откуда столько колод карт у тебя (Бог тебе судья!), — тут поп внимательно посмотрел на Жоржика, остановился и перекрестился. — Но не было ли чего ещё среди ниспосланных тебе даров от мертвецов? — как можно тише, чтобы не услышал Швейк, прогудел священник. — Доверься мне. Меня ж, я думаю, что в плену шмонать не будут из уважения к моему сану.

— Слышь, отец святой, — ухмыльнулся Жоржик, — серебришко уже у тебя. Котлы, прошу простить, часики… испарились… А я ни сном ни духом…

— Молчи, раб Божий, молчи. Сатана в тебе говорит. Истинно тебе говорю — сатана! Сатана есть зависть! — с негодованием отринул от себя всяческие подозрения служитель церкви, подтягивая на плече изрядно потяжелевшую котомку.

Австрийская армия испытывала нужду во всём, не только в снарядах. Но экономить на вшах и приказах — это было бы совсем уж неприлично с точки зрения воинской чести и дисциплины. Эта война разорила и без того скупую, жадную до идиотизма, элиту империи и потрясла основы государства пустыми желудками подданных. Поэтому экспедиция дезертиров ориентироваться по звукам выстрелов не могла. Она тащилась наобум, минуя затянутые водой воронки и остатки проволочных заграждений.

Из-за дымовой завесы от тлеющих остатков сарая в тылу чешского батальона послышался равномерный скрип тележных колёс и ворчание дезертиров. Каким образом, миновав фронт, Швейк с собратьями поневоле оказался снова в тылу у своих, он так и не понял. Но именно это обстоятельство доказало ему в очередной раз теорию о круглой Земле. Дезертиры тоже были озадачены, узнавая исхоженные ими тропы войны:

— Гляди-ка, это ж я нагадил вон ту кучу! — изумился Аким, показывая пальцем в ближайшие кусты с набухшими почками.

— Тяни давай! — заворчал богатырь в лаптях.

— А и правда, братия, знакомо как-то всё, — заворочал головой по сторонам поп. — Я тоже вон… приседал там…

— Хальт! — выкрикнул подпоручик Осина и залязгал затвором винтовки, забыв, что последний патрон он обменял у цыган на пригоршню окурков. (Очень курить хотелось).

— Да-да, ахтунг! — поддержал его кадет Фиглер. — Хенде хох!

— Свои! — обречённо выкрикнул Швейк.

Вначале Швейка хотели расстрелять. (Как-то забылось, что Швейк был послан на боевое задание по приказу поручика Лукаша). Притащить ещё пять ртов? Целых пять лишних едоков? Но увидев груз на телеге, расстрел решили отложить до лучших времён. (Пока не наладят доставку патронов). Штабу батальона особенно пришлось по вкусу вино в закрытых ящиках. Пленных, кроме священника, отправили под присмотром нескольких заболевших дизентерией солдат в тыл. Бывшим солдатам русской императорской армии пришлось тащить этих засранцев на себе. Священник пристроился к тёплой компании в холодном и сыром блиндаже, взяв на себя обязанности банкующего. В его оправдание можно было только лишь привести тот факт, что даже католик кадет Фиглер причащался и целовал крест в руках батюшки.

К вечеру непогода усилилась приземистым туманом, над которым шальной ветерок раскрашивал чёрный холст ночи редкими жёлтыми и багровыми перьями заката. Швейк сидел на бруствере окопа спиной к родине и напряжённо вслушивался и всматривался в беззвёздную тишину востока.

День подходил к концу. Из командного блиндажа доносились приглушённые звуки фронтовой пьянки. Сильный удар оглушил его внезапно. В голове Швейка запели ангельские голоса, бестактно заглушаемые матерным речитативом на русском языке. Вскоре он поплыл, потащился куда-то в сторону брошенных русских укреплений. Утро Ярослав встретил в лесу, где расположился бивак казачьего полка. Сильно болела голова, и гудел пустой желудок.

— Очухался? — окончательно привел его в себя чей-то хриплый голос.

— Нет, не может быть! Я наконец-то предал империю и поручика Лукаша! — блаженно улыбаясь, открыл глаза Швейк.

Над ним, склонившись, появилось усатое хмурое лицо. Вокруг кипела по-походному аскетичная жизнь войны. Швейк достиг вершины своего счастья. Он понимал, что с его появлением и русская армия недолго будет мучиться — но всё равно был счастлив, как никогда. Зато его любимая Прага, которая «…как молодая курочка в золочёной клетке дряхлеющей монархии, испуганно отворачивалась от голодных взглядов великих держав…» дождётся его когда-нибудь живым…

Истомлённая всеми превратностями войны душа подданного Австро-Венгерской империи, на время покинув свое телесное местопребывание, незаметно, но очень страстно переплеталась с ароматным дымком костра, на котором готовилась каша для русского воинства.

Батальон поручика Марии Бочкарёвой, или Как прославиться своими неизвестными делами

На фронте дела шли хуже некуда — многие офицеры либо пали духом, либо поддались мятежным настроениям. Немногие из них погибли в боях за Отечество. Таких было совсем немного. В основном «вашблагородия» неплохо выживали: выбивали зубы нижним чинам, играли в карты в блиндажах, от вшей не страдали и неплохо награждались чинами и орденами вместе с повышенным денежным довольствием. В тылу же дикое воровство и казнокрадство окончательно добивали империю, ускоряя её конец бесчисленными упущенными возможностями.