Близнецы из Пиолана. Страница 24

Фабрегас предпочел бы обойтись без таких подробностей, но все же не мог не улыбнуться. Викар действительно был не самым стойким из его подчиненных, но его чувствительность в иных ситуациях давала ему преимущество по сравнению со слишком толстокожими людьми. Поэтому капитан не считал, что стоит воспитывать в этом сельском парне суровость любой ценой. Порой Фабрегас сожалел о своей собственной профессиональной отрешенности. Он закалял характер много лет, что позволяло ему успешно подниматься по карьерной лестнице, но прекрасно сознавал, что утрачивает важную часть своей души, которую ему не суждено обрести больше никогда.

По пути домой капитан попытался подвести итоги на данный момент. Они оказались неутешительными. Рафаэль Дюпен сообщил ложную информацию о себе, отчего оставался в числе подозреваемых, но он, как выяснилось, не был сыном Виктора Лессажа – тот по-прежнему числился пропавшим без вести. Учительница из «Ла Рока», возможно, обладавшая ценной информацией, бесследно исчезла, а личность сгоревшего в ее квартире мужчины, чье тело в данный момент лежало на анатомическом столе в кабинете судмедэксперта, пока не была установлена. Другой мужчина, поспешно вышедший из дома, где жила мадемуазель Готье, незадолго до начала пожара, скрылся, и шансы задержать его – за отсутствием детального описания – были практически нулевые. Наконец, аутопсия тела Нади, которую он приказал провести, невзирая на возражения родителей, подтвердила версию самоубийства. Похороны девочки должны были состояться через два дня, и капитану все еще нечего было ответить на вопрос ее родных о причине рокового поступка. Что должно было происходить в душе одиннадцатилетней школьницы, из-за чего ей оказалось проще покончить с собой, чем рассказать о том, что случилось?..

Фабрегас вынужден был с горечью констатировать: всякий раз, когда он делает шаг в правильном направлении, появляется какой-то новый элемент, меняющий сложившуюся картину. Стоило ему пойти по следу похищенных Зелии и Габриэля, как он оказался в запутанном лабиринте, разветвленные коридоры которого неизменно приводили в тупик.

Капитану оставалось лишь втайне надеяться на тот магический ингредиент, который рано или поздно возникает в любом расследовании, – счастливый случай. Одной лишь работы профессиональных ищеек, сколь бы тщательно она ни была выполнена, порой оказывается недостаточно. И тогда непредвиденная случайность может внезапно дать ключ к разгадке: откуда ни возьмись появляется ценный свидетель или обнаруженные отпечатки пальцев совпадают с теми, что уже есть в полицейской базе данных. В данном случае он понимал, что не стоит рассчитывать на многое в полностью выгоревшей квартире мадемуазель Готье, но зато труп на анатомическом столе доктора Леруа, скорее всего, станет источником новой информации.

Завтрашнее утро Фабрегас решил посвятить допросу директора школы «Ла Рока». Ведь этот человек, по сути, знаком со всеми главными действующими лицами запутанной драмы, за исключением разве что Рафаэля Лессажа. Фабрегас отнюдь не хотел совершать одну и ту же ошибку два раза подряд, поэтому, несмотря на сегодняшние события, решил не откладывать беседу с директором, как сделал это в случае с мадемуазель Готье.

Директор школы сидел напротив Фабрегаса в комнате для допросов – с безмятежным видом, небрежно засунув руки в карманы и положив ногу на ногу. Казалось, он ничуть не смущен тем, что оказался в таком месте, в подобной ситуации. Взгляд его был неотрывно устремлен на настенные часы, что очень быстро начало раздражать капитана. Заметив это, директор полушутливым тоном произнес:

– Кому-кому, но не военному человеку упрекать меня в желании быть пунктуальным!

Этими словами он явно хотел разрядить обстановку, но Фабрегас решил не поддерживать светскую манеру беседы и начал с места в карьер:

– Кажется, вы не очень хорошо себе представляете, почему вы здесь, месье Даррас. Я вызвал вас отнюдь не для того, чтобы поболтать с вами о пустяках, и ваше возможное опоздание на работу – то, что меньше всего меня волнует в данный момент. Я доступно излагаю?

Фабрегас умышленно не стал добавлять «господин директор». Он знал по опыту, что такая незначительная, казалось бы, деталь очень сильно уязвляет самолюбие его собеседников, особенно мужчин, которые, как правило, относятся к своему общественному статусу (сколь бы скромным он ни был) гораздо более ревниво, чем женщины. Этот прием всегда срабатывал, сработал и сейчас. Директор «Ла Рока» подобрался и выпрямился на стуле, утратив прежний развязный вид.

– Насколько я понимаю, вы хотите поговорить со мной о мадемуазель Готье? – полувопросительно сказал он.

– О мадемуазель Готье, о Рафаэле Дюпене, о Наде, о Зелии, о Габриэле. И это только первые имена, что пришли мне на ум. Так что вам придется задержаться здесь, возможно, дольше, чем вы предполагали.

Даррас нервно сглотнул слюну. От его самоуверенности не осталось и следа. Он словно бы только что полностью осознал ситуацию, а затем непроизвольно перевел взгляд на дверь.

– Послушайте, капитан, мне кажется, здесь какое-то недоразумение! Я уже рассказал вам все, что знал, и сделал все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

– Вот в этом я и хочу убедиться. Итак, начнем с мадемуазель Готье.

– Что вас интересует?

– Как давно вы с ней знакомы?

– Шесть лет. Она уже работала в школе, когда я занял пост директора.

Опять это стремление подчеркнуть свой начальственный статус… Фабрегас со все большей неприязнью смотрел на человека, сидевшего напротив. Что-то в этом Даррасе ему изначально не нравилось, вызывало некое глубинное отторжение, но он не мог понять, что именно. Нет, не самодовольство – эту черту капитан встречал у многих и относился к ней терпимо. Скорее, нескрываемое равнодушие к участи жертв. Одна из школьниц покончила с собой, двое других учеников пропали без вести – и все это за последние дни. Но директора такая ситуация, судя по всему, ничуть не волновала.

– Вы любите свою работу? – без всякого перехода спросил Фабрегас.

– Это важно?

– Позвольте мне о том судить, хорошо?

– Хорошо. Мне сорок лет, капитан, и я не собираюсь всю жизнь оставаться директором провинциальной школы. У меня есть амбиции, представьте себе! Что касается ответа на ваш вопрос, скажу так: я люблю свою работу, но полагаю, что мое место не здесь.

– И где же оно, по-вашему?

– Я рассчитывал, что меня переведут в Авиньон. Но знаете, как бывает…

– Не знаю, – отрезал Фабрегас. – И, честно говоря, меня это не интересует.

Из услышанного его заинтересовала другая информация, не связанная с карьерой Дарраса.

– Вы сказали, что вам сорок лет. Вы местный уроженец?

– Да, я родился здесь. Но я уехал сразу, как только сдал выпускные экзамены, чтобы…

– То есть в школу вы ходили в Пиолане? – бесцеремонно перебил Фабрегас.

– Только в начальную.

– В «Ла Рока»?

– Да, как и большинство здешних детей. Но я не понимаю, почему вас так интересуют мои детские годы!

Фабрегас задал этот вопрос не случайно, и теперь интуитивная догадка переросла в уверенность. Даже если ответ, который он ожидал услышать на свой следующий вопрос, не даст ничего принципиально нового, это будет, по крайне мере, подтверждением того, что расследование движется в правильном направлении.

– Вы знали Рафаэля Лессажа, месье Даррас?

Выражение лица директора мгновенно изменилось. Сквозь недоумение словно бы пробивалось смутное понимание, которое он, очевидно, не хотел демонстрировать. Все его тело напряглось, словно от ответа на этот вопрос зависела его дальнейшая судьба.

– Так вы знали его или нет? – нетерпеливо повторил Фабрегас. – Вопрос очень простой!

– Да, – ответил Даррас почти шепотом. – Мы учились в одном классе. Но, еще раз повторяю, я не вижу здесь никакой связи с вашим расследованием!

– Возможно, ее и в самом деле нет. Я собираю сведения, вот и все. Но из всех, кто побывал в этом кабинете в связи с «Делом близнецов», вы единственный, кто знал всех жертв: Надю, Зелию, Габриэля, мадемуазель Готье и, как теперь выясняется, Рафаэля Лессажа.