Хорошие девочки сделали это. Страница 2

– Что с тобой, Клэр? Ты что-то про новости говорила.

Я пальцами сдавила лоб:

– Да ничего, говорю же: дожди. Подумываю приехать к вам на днях, привезу обещанных моллюсков.

– С работой все в порядке?

– Да, мам.

– А как… с личной жизнью? – она спросила чуть слышно.

– Не начинай. – Я поспешила закончить разговор. – Приеду в субботу. Ладно?

– Буду ждать тебя, Клэр.

Когда в трубке послышались гудки, я сдавленно выдохнула и закрыла глаза. То, что случилось двадцать лет назад, снова меня настигло, и, что самое страшное, я не могу поговорить об этом ни с кем, даже с матерью, которая, я знаю, меня поймет.

Я вышла на пожарную лестницу, где уже сидел рыжий кот. Он потянулся, когда я подошла, и, вальяжно облизнувшись, посмотрел мне прямо в глаза. Пока мои пальцы медленно перебирали его густую шерсть, воспоминания унесли меня на двадцать лет назад.

Глава 2

20 лет назад. За неделю до катастрофы.

Вуд-Крик, штат Вашингтон

Меня разбудил стук. Быстрый и рваный.

Втянув носом воздух, я закашлялась. В комнате было душно, а с кухни тянуло прохладой. Глухие удары ножа по деревянной доске перекликались с то нарастающим, то утихающим гулом утренних новостей. Удивительная привычка портить себе настроение по утрам авиакатастрофами и падением курса акций нефтяных компаний.

Спрятавшись под одеялом, я закрыла глаза. Приятная дрема, которая обычно приходила за пять минут до звонка будильника, безвозвратно пропала. Я вытянула ноги, сжимая и разжимая пальцы, потерла начинающие замерзать ступни друг о друга. Ежедневный ритуал превращался в вынужденную необходимость разогнать кровь, немного согреть застывшие мышцы. Дышать становилось все труднее, горячий воздух кружил голову.

Когда зазвонил будильник, я была готова. Резко сдернула одеяло и, прерывисто дыша, как вынырнувший из ледяной воды пловец, натянула толстовку. Шерстяные ворсинки щекотали кожу. Я вздрогнула и растерла тело через одежду, прогоняя мурашки. Проходя мимо шкафа, я поймала взгляд своего отражения в зеркале и остановилась. Повернулась вправо и влево, осмотрела лицо со всех сторон. Да уж, не впечатляет. Если фигурой я оставалась довольна: сильные, но стройные ноги, отчетливая талия и ни капли жира, то лицо было моим главным разочарованием: бледно-голубые глаза, слишком светлые брови и тонкие губы. Может, если бы не вечно недовольное выражение, я бы выглядела симпатичнее. Но последние четыре года я не могла от него избавиться. Я вздохнула, собрала длинные пепельно-русые волосы в высокий хвост и, скривив рожу отражению, направилась к выходу.

Мой дом был таким же непримечательным, как и я. Две спальни по правую сторону, ванная и гостиная с кухней, на которую натыкаешься, стоит только войти. Единственное, что придавало уют, – окна: одно рядом с входной дверью, второе на противоположной стене в зоне кухни и третье в левой стене. В редкие погожие дни света было так много, что не приходилось тратить электричество.

– Может, откроешь окно? – первое, что я услышала, выйдя из комнаты.

– Ты серьезно? На улице жуткий холод. – Для убедительности я обхватила себя руками.

Мама покачала головой и промолчала, продолжая нарезать салат. Огонь на плите так и манил меня, заставлял подойти ближе, чтобы согреться. Когда руки немного потеплели, я открыла тумбочку в поисках кофе. Пряный горький аромат вселял надежду, что для меня еще не все потеряно.

– Вафли? – Мама пододвинула ко мне тарелку.

– Нет.

– Ты очень похудела, Клэр. Я боюсь, что ты станешь похожа на тех девушек из вечерних новостей.

– Мам, ты опять? Если вдруг я начну бегать в туалет после каждого завтрака, тогда бей тревогу, а сейчас не начинай даже.

Последние два года мама, точно заведенная, повторяла эти слова, и я, пропуская мимо ушей ее увещевания, была благодарна хотя бы за то, что она не высказывает претензий насчет дуэта «кофе и подросток», такого бы я не пережила.

– Я оставила тебе деньги на взнос.

– Какой взнос? – Я растерялась, не успевая за полетом ее мысли.

– Ваш директор на собрании говорил про капитальный ремонт классов. Просил по возможности помочь.

– А у нас разве есть такая возможность?

Она оторвалась от приготовления завтрака и посмотрела на меня:

– Клэр, многие родители скинулись.

– И что? Мне казалось, я учусь не в частной школе, или у меня провалы в памяти? И вообще, почему об этом надо говорить именно с утра пораньше? У меня и так мозги не варят. – Я потерла лоб, царапая кожу обломанным ногтем.

Вот опять! Терпеть не могу разговоры по утрам, особенно на тему денег. Я бросила взгляд на банкноты и с трудом подавила желание разорвать их и бросить обрывки в лицо матери. Я вспомнила, как на прошлой неделе не смогла купить себе нормальный шампунь и пришлось разбавить водой то, что осталось на дне бутылки. Мне теперь чистой головой жертвовать ради гребаного фонда?

Мама закончила собирать себе обед, накинула пиджак и придвинула деньги поближе ко мне.

– Это добровольно, и я решила помочь. Тут немного.

– Какая разница? Пусть платят те, кто может себе это позволить. – Я встала и ушла в свою комнату, не оставив ей шанса ответить.

Я сжала кулаки и сквозь шум в ушах слушала, как мама собирается на работу. Только после того, как за ней захлопнулась входная дверь, я выдохнула скопившийся в легких воздух и завопила. Мне захотелось одним теплым вечерком схватить ее за руку и дотащить до центра города, повернуть на запад от церкви, где в тени разросшихся кустарников сидят раскормленные и пресыщенные отпрыски богатеев, у которых никогда не возникало идеи разбавить шампунь.

Я прошла в ванную и умылась холодной водой. С таким остервенением чистила зубы, что, сплюнув, увидела кровь, и это меня отрезвило.

Вернувшись в комнату, я посмотрела в окно. Туман, серое, словно затянутое пленкой небо, и ни проблеска солнца. Каждый год одно и то же: череда беспросветных дней проносится перед глазами, будто мое окно завешено грязной тряпкой, не дающей хоть что-то за ней разглядеть. Никогда не могла понять людей, которые выбирали для жизни места вроде этого. Солнце лишь пару раз в году и проливные дожди, сырость, мрак. Лучшие декорации для депрессивных фильмов. Здесь можно было превратиться в бледную и холодную жабу.

Я взяла рюкзак и, накинув капюшон толстовки, вышла из дома.

В школу дорога вела сначала круто вниз, а потом уходила налево, петляя по узкой улочке, заставленной однотипными серыми домами, к центру, где росли великаны из мрамора с белыми колоннами. Когда я была маленькой, а эта уклончивая дорога казалась долгой, широкой и почти перпендикулярной земле, я брала велосипед с начинавшей ржаветь рамой и собиралась с силами, чтобы скатиться вниз. Тогда не нужно было крутить педали – садись и позволь силе тяжести сделать свое дело. Я неслась вниз, чувствуя, как желудок подскакивает и сжимается внутри, как меня притягивает к пропасти, и пыталась выдавить крик то ли восторга, то ли ужаса. Я не думала о падении или встречных машинах, мечтая взлететь. И когда у меня не получалось, пробовала снова.

Тот велосипед давно пылится на задворках. Теперь я за секунды прохожу этот казавшийся опасным маршрут и, оборачиваясь, удивленно хмыкаю. Как можно было в это поверить?

Мы жили в небольшом бунгало на краю города в рабочем районе. Собранные под копирку из грязно-серых блоков дома здесь стояли настолько близко, что казалось, выгляни я в окно, смогу увидеть себя в зеркале стареющего чудака по соседству. Построенные еще во время открытия лесопилки около тридцати лет назад, когда большая часть района потоком стекалась туда по утрам на долгие и тяжелые смены, они стояли до сих пор, напоминая о том, сколько людей в один момент остались ни с чем.

Дом мистера Барретта, городского священника, служил границей, сигнальным столбиком, чем-то вроде билборда с надписью «Вот и закончилась клоака, начинается подобие нормального города». Еще полмили – и ты окунешься в жизнь. Городская площадь, от нее сетью невидимых дорог расходятся муниципальные здания: школа, администрация и мэрия, где в отсутствие особо важных дел скучают полицейские; дальше по кругу супермаркет «Кристис», где работала моя мама, кинотеатр и ряд старых магазинчиков, слишком часто сменяющих своих хозяев.