Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ). Страница 4

Сценарий простенький: вопрос, ответ, песня. Время передачи — тридцать минут.

Диктор поздоровался, представил меня, рассказал, что много писем с фронта и из тех городов, куда не докатился фронт, адресовано агитбригаде «Огонек» и лично её командиру — Николаю Шестакову. Зачитала одно письмо:

— Вот что нам пишет один из экипажей женского N-ского полка, — диктор не назвал номер полка, но я тепло улыбнулся, вспомнив концерт в Энгельсе.

— Дорогой Николай Шестаков и вся ваша бригада! Мы отправляемся на фронт, бить фашистов. Недавно вы выступали у нас в полку с большой программой. Мы вспоминаем ваши песни и поем их. А песня «Ночные ведьмы» стала любимой песней нашего полка. Мечтаем, чтобы вы снова приехали к нам с концертом, чтобы услышать ваши новые песни…. — диктор кивнул и я заиграл на аккордеоне.

Инструмент не мой, но настроен хорошо, и звук тоже отличный.

— Письма, письма лично на почту ношу, — запел я, подобрав песню в тему передачи. — Словно я роман с продолженьем пишу. Знаю, знаю точно где мой адресат, в доме, где резной палисад. Где же моя темноглазая, где? В Вологде-где-где-где, в Вологде-где, в доме, где резной палисад, — я обратил внимание, что за стеклянной перегородкой женщина из отдела писем покачивается в такт песне. — Шлю я, шлю я ей за пакетом пакет, только, только нет мне не слова в ответ. Значит, значит надо иметь ей ввиду, сам я за ответом приду. Чтоб не случилось, я к милой приду, в Вологду-гду-гду-гду, в Вологду-гду, сам я за ответом приду…

Диктор слушал, улыбался и машинально «дирижировал» карандашом.

— Вижу, вижу алые кисти рябин, вижу, вижу дом её номер один. Вижу, вижу сад со скамьей у ворот. Город, где судьба меня ждет. Вот потому-то мила мила мне всегда Вологда-гда-гда-гда, Вологда-гда, город, где судьба меня ждет.

Песня в той моей жизни была написана в пятьдесят шестом году и, попав на слух людям, особенно, после того, как в семьдесят пятом её исполнили «Песняры», стала одной из самых любимых. Не знаю, пожалуй в Советском Союзе не было человека, который бы хотя бы раз не пел её.

Следующее письмо написано жителями Подмосковья:

— Дорогая редакция! Хотим рассказать о подвиге наших бойцов. Поздней осенью фашисты рвались к Москве. Они были буквально на подступах к нашей столице. И тут на их пути встали совсем молодые ребята, курсанты. Ни все погибли возле нашей деревни, но не пропустили врага, пишут нам жители деревни в Солнечногорском районе.

— Я спою вам о тех, кто погиб на подступах к Москве, но не отступил ни на шаг, — сказал я в микрофон и запел:

— Шел в атаку яростный сорок первый год, у деревни Крюково погибает взвод. Все патроны кончились, больше нет гранат, их в живых осталось только семеро молодых ребят. Командир израненный прохрипел: «Вперед!», у деревни Крюково погибает взвод, но штыки горячие бьют не наугад, их в живых осталось только семеро молодых солдат, — я смотрел на стеклянную перегородку.

В комнату за ней набилось народу, слушали трансляцию для контроля качества записи. Мне было видно, что женщины подносят к глазам носовые платки, украдкой вытирая слезы.

— Будут плакать матери ночи напролет, у деревни Крюково погибает взвод. Не сдадут позиции, не уйдут назад, их в живых осталось только семеро молодых ребят, — дальше я немного изменил текст песни, подгоняя под сегодняшний день:

— Отпылал пожарами сорок первый год, у деревни Крюково шел стрелковый взвод, отдавая почести, замерев стоят в карауле у холма печального семеро ребят. Так судьбой назначено, чтобы в эти дни у деревни Крюково встретились они. Где погиб со славою тот бессмертный взвод, там шумит, шумит сосна высокая, птица гнезда вьет, — не скажу, что я заплакал, но был близко к этому — слезы подступали к глазам.

Все эти песни тогда, в той моей жизни, были просто песнями, сейчас они стали хроникой, репортажами с фронтов Великой Отечественной Войны.

— Мы, коллектив колхоза «Красный доброволец», Тамбовской области, — диктор зачитал следующее письмо, — на общем собрании, в ответ на призыв товарища Сталина, решили начать сбор средств для постройки танковой колонны, которую решили назвать «Тамбовский колхозник». Мы призываем всех граждан Советского Союза поддержать нашу Красную Армию и помочь фронту.

Я наклонился к микрофону и произнес:

— А я со своей стороны хочу добавить, что мы — артисты фронтовой бригады «Огонек» собираем средства на постройку самолета для летчика Ашота Казаряна, который сейчас сражается в партизанском отряде, но хочет вернуться в небо. Следующая песня для всех тружеников тыла. Всех, кто сейчас в эвакуации, и всех, кто на фронтах защищает нашу Родину.

— А вот письмо из солнечного Узбекистана, от работниц комбината «Красная роза», — диктор сдержал кашель, быстро сделал глоток воды и только после этого прочел:

— Мы, ткачихи комбината «Красная роза» здесь, в Ташкенте, работаем в две, а то и в три смены, чтобы у бойцов Красной Армии была парашютная ткань. Здесь. в Ташкенте, живут хорошие люди, нас и приняли тепло, и помогли всем чем могли. Наладили здесь производство, обучаем местные кадры. Здесь тепло, фруктов столько, сколько раньше и представить не могли, люди добрые и гостеприимные, но все мы мечтаем вернуться в Москву.

Случайно бросил взгляд на женщину из отдела писем, она плакала, не стесняясь своих слез. Я запел:

— Ушло тепло с полей, и стаю журавлей ведет вожак в заморский край зеленый, летит печально клин и весел лишь один, один какой-то журавленок несмышленый. Он рвется в облака, торопит вожака, но говорит ему вожак сурово: «Хоть та земля теплей, а Родина милей, запомни журавленок это слово. Запомни шум берез и тот крутой откос, где мать тебя увидела летящим, запомни навсегда, иначе никогда, дружок, не станешь журавлем ты настоящим»…

Диктор показал мне кулак с оттопыренным большим пальцем, я машинально подумал: «поставил лайк» и едва не сбился. Да что б меня! Такие вот «проколы», слава Богу, случаются только в мыслях. Пока шла передача, и диктор читал письма, я почему-то вспоминал передачу по ТВ, где письма с фронта читала Бузова. Ничего более уродливого и циничного придумать было нельзя, та передача была даже не дном — днищем…

— У нас лежат снега, у нас гудит пурга, и голосов совсем не слышно птичьих, а где-то там вдали, курлычут журавли они о Родине заснеженной курлычут…

Когда я уже уходил, меня окликнули:

— Коля! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обернулся и увидел Утесова. Леонид Осипович помахал мне рукой.

— Задержись еще на полчаса? Дело есть, — попросил он и тут же поспешил в студию звукозаписи.

Я присел на откидное кресло, напротив проходной, закинул ногу на ногу. Люди входили и выходили, я закрыл глаза, чтобы не видеть этого мельтешения и заснул.

— Не спи, замерзнешь, — услышал голос Утесова и вскочил на ноги.

Он рассмеялся, прокомментировав:

— Готов к труду и обороне! Что хочу тебе сказать: я просто восхищен! Первый раз слышал, чтобы вот так, экспромтом, и выдать такие песни! И какие песни! А про деревню Крюково, так душу узлом завязало, умеешь ты, Николай, влезть под шкуру — в хорошем смысле.

— Спасибо, — ответил коротко и поинтересовался:

— Вы хотели только похвалить песни или у вас еще что-то?

— Смотри. Какой ты деловущий, — он рассмеялся. — Это точно Ёська на тебя так влияет! Сейчас поехали со мной, добавлю вам на самолет для Ашота.

В квартире Утесова нас встретила Эдита, и как я не отказывался, усадила меня за стол. Домработница проворчала, что о гостях надо предупреждать заранее, но подала на стол.

— Что у нас сегодня на ужин? — поинтересовался Леонид Осипович.

— Ваша «вкусная риба фиш», — домработница сказала это таким тоном, как будто плюнула.

«Как они её вообще держат в доме? Хамка — и хамка», — подумал я. Аппетит пропал.

— Леонид Осипович, спасибо за предложение, но я пожалуй, откажусь. Действительно, времени немного, — я встал из-за стола. — Давайте сразу к делам.

— Ну как знаешь, — Утесов плеснул себе из графинчика коричневой жидкости, быстро выпил и подцепил пальцами лимончик — с блюдца, стоящего тут же, на буфете. — Пошли, — он махнул рукой.