Фронтовая бригада «Огонёк» 1942. Часть 2 (СИ). Страница 1

Фронтовая бригада «Огонёк» 1942 (2)

Глава 1

В марте дни мелькали так быстро, что не успевал следить за календарем. Концерты наша агитбригада давала в основном по Москве — в госпиталях, на вокзале, встречая и провожая эшелоны, но я принимал в них участие только по выходным, в будни меня не отпускали с учебы. Всю неделю Огоньки пели без меня, и в такие дни Иосиф Самуилович брал руководство в свои руки. Слава Богу, что учился не на казарменном положении! Вечерами с удовольствием слушал рассказы о том, как прошел день, что опять учудил наш добродушный Вова, и как плохо без Капусты — некому «гасить» Левин злой сарказм.

— Иосиф Самуилович, а вы у нас просто сама доброта и милота, и вам нечего противопоставить Левиному плохому настроению? — спрашивал его.

— Ой-вэй, Коля, не делай мне нервы! — обычно восклицал дядя Ёся, отмахиваясь от меня. — Хватит того что Лева мне делает нервы, а тут еще ты!

Вечера стали поспокойнее, в основном был занят тем, что зубрил учебные материалы. Из новых песен выучили только одну, её должны написать в сорок четвертом году. Но песня понравилась дяде Ёсе и мы решили, что он её будет исполнять сам.

— Присели на досуге погреться у костра две девушки-подруги: связистка и сестра. Не раз девчата эти бывали под огнём, ходили в снег и ветер, под зноем и дождем, — пел дядя Ёся.

— Надо было в Севастополе на концерте эту песню исполнить, — заметила мимоходом Зинаида Ованесовна.

— А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка. Как будто на крылечке присели вечерком, иль где-нибудь на речке с песчаным бережком, — продолжил песню Иосиф Самуилович.

Вова поставил в ряд тамтамы и подошел «послушать» мелодию. Он приложил ладонь к тонкой шее настройщика, тот сбился с дыхания и закашлялся.

— Вова, разожми пальцы, — четко произнес я. — Ты сильный, а шея у дядя Ёси тонкая.

Он не сразу понял и я повторил медленнее:

— Вова! Дяде Ёсе больно.

Вова тут же убрал руку и расстроился до слез:

— Дядя Ёся, прости меня!

— Слушай, — я взял Вовину руку, прижал к своей груди и напел:

— А нынче на привале, присев у огонька, тихонько напевали про милого дружка… — задрал голову, заглянул нашему великану в лицо и спросил:

— Услышал?

— Да! — радостно воскликнул Вова и тут же метнулся к тамтамам.

Я снова взял в руки аккордеон.

— А им под эту песню припомнилось потом, что есть на свете где-то родной далекий дом… — Иосиф Самуилович пел и в то же время о чем-то размышлял — его брови то сходились к переносице, то взлетали вверх, почти к самой линии роста волос.

— Такие песни тоже там вечером звучат, и девушки похожи на этих двух девчат. А завтра в путь суровый, в туманный час утра уйдут с бойцами снова связистка и сестра, — пока я делал проигрыш, Иосиф Самуилович пошевелил губами, что-то беззвучно прошептав.

Хмыкнув, я сам с собой поспорил: как пить дать, думает, за сколько «продать» эту песню Утесову. И ведь угадал!

Иосиф Самуилович допел последний куплет:

— Две девушки родные. Сумевшие в пути и песенки родные, и юность пронести, — и после этого воскликнул:

— Таки я уже вижу, как алчно загораются глаза Утесова на эту песенку! Зинаида, дорогая, сколько нам еще на самолет для твоего Ашотика не хватает?

— Много, — ответила Зинаида Ованесовна, вздохнув. — Как он там? Больше писем от него не было, хоть бы живой был!

— Вот и не надо беду раньше времени звать! — я отложил в сторону инструмент. — Ваше дело верить и думать, что с сыном все будет хорошо!

— Таки да, поддерживаю. Зиночка, он вас еще на новом самолете покатает! — воскликнул настройщик и Зинаида Ованесовна в ответ слабо улыбнулась.

— Давай другую песню! — тут же потребовал Иосиф Самуилович.

— Да пожалуйста! — я пожал плечами и напел начало песни, которая появится только в сорок пятом году:

— Долго ночка длится, лютый ветер злится, по траншеям нашим бьет крылом. Скоро ль до рассвета, до весны, до лета мы с тобой товарищ доживем…

— Коля, я имею возмутиться: эта песня тоже как будто специально для Леонида написана. Думаешь. Он её пропустит? — дядя Ёся помолчал и сам же ответил на свой вопрос:

— Таки нет. Не пропустит, он обязательно её отметит и будет снова торговаться, как на Привозе! Давай другую… А ту запиши, зачем отказывать хорошему человеку? Что у тебя еще есть в твоей голове, чтобы ей всегда быть талантливой⁈

— На сегодня хватит, спать пора, — отказался я и натурально зевнул.

Глаза действительно слипались уже.

Мой размеренный ритм жизни был нарушен в конце месяца — Корзунов вызвал меня в Главполитуправление. Причем сообщили мне об этом с утра, прямо на курсах политруков.

Я получил увольнение с занятий и с удовольствием прошелся по весенней Москве. Снега уже не было, деревья в зеленой дымке. Возле колонки остановился.

— Дядя! Помоги нажать, у меня не получается, — попросил мальчишка лет семи, худенький, в бедной — заплатка на заплатке — одежде, но при этом опрятный.

— Тебе мамка-то разрешает воду из-под колонки пить? — поинтересовался шутя.

— Нет, не разрешает. Говорит, горло заболит, но тут вкуснее, — сообщил мне пацаненок.

Улыбнулся, нажал рычаг, подождал, пока мальчик напьется. Потом подставил под струю горсть и сам утолил жажду. Вытерев губы ладонью, хмыкнул: а ведь, действительно, вкуснее!

До Главполитуправления дошел не спеша, примерно за час. Толкнул дверь и… словно попал в растревоженный муравейник. Люди двигались хаотично, задрав головы вверх, сталкивались друг с другом.

Но самым ярким пятном всего этого хаоса оказалась столь нелюбимая мной Капитолина Ивановна.

— Воздух! Ложись! — закричали откуда-то сверху.

Чиновница из Главреперткома рухнула плашмя на пол, прикрыла руками голову. К ней подошел молодой мужчина в штатском, помог подняться и подтолкнул к выходу.

Послышались звуки выстрелов, потом рев сирены противовоздушной обороны.

— Саперов, саперов вызывайте! — закричала Капитолина Ивановна и ринулась к дверям. — Сейчас взорвется!

— Что происходит? — я облокотился на стойку пропускного пункта, с другой стороны стола дежурного, и посмотрел на него с вопросом.

— Не знаю, — ответил он. — Вот действительно не знаю, но что-то непонятное.

Я я отступил, пропустив обезумевшую Капитолину к выходу, потом помог ей открыть дверь, которую она начала толкать, вместо того, чтобы потянуть на себя. Уже хотел подняться в приемную Корзунова, как услышал громкое: «Ложись! Атунг!» и длинную пулеметную очередь.

Дежурный красноармеец потянулся за пистолетом.

— Замри, — сказал ему так спокойно, как только смог. — Спугнешь.

Я скинул шинель и быстро бросил её на стул позади дежурного, рванулся следом и прижал ткань плотнее к «нарушителю».

— Снаряд! Еще снаряд! Ложись, сейчас рванет! — из-под ткани доносился резкий старческий голос.

— Что там? — настороженно и в то же время с любопытством в голосе, спросил дежурный.

— Провокатора вашего поймал, — я рассмеялся, освобождая из «плена» большого попугая.

Птица распушила шикарный хохолок и почти ласково сказала:

— Гоша хороший, Гоша хочет кушать! — и тут же больно клюнула меня куда-то в плечо.

Завернул шинель так, чтобы пернатый хулиган не смог выбраться и пошел по лестнице. Да, к старшему политруку Корзунову, а куда еще можно пойти с попугаем?

В приемной, на столе помощника Корзунова стояла большая клетка, дверца открыта, темная ткань провисла между металлических прутьев.

Рядом со смущенным помощником стоял человек, на первый взгляд интеллигентный, но он открыл рот и выдал в адрес бедного секретаря такую тираду, что я почувствовал себя действительно зеленым юнцом, а не прожившим долгую жизнь человеком, каким был по сути. Мне невольно вспомнился старый советский фразеологизм: «А еще в шляпе!». Старик был действительно в шляпе, с пенсне на длинном носу, в идеально отглаженном костюме, поверх которого надето кашемировое черное пальто, сейчас расстегнутое. Галстук под застегнутым на все пуговицы воротником, булавка на галстуке, а когда интеллигент поднимал руки, я заметил в манжетах запонки, явно дорогие. Но вот то, что он говорил, вызывало у меня когнитивный диссонанс. У помощника Корзунова, видимо, тоже — судя по его растерянному лицу.