Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 25

Потом выпрямилась и не оборачиваясь выдохнула:

– Татьяна Анатольевна, пошлите человека в полицию. Сейчас же. А также попросите всех выйти из комнаты, и никому не позволяйте здесь ничего трогать.

Наступила такая резкая тишина, что с улицы стало слышно ржание лошади.

– Что? – почти шёпотом переспросила Татьяна.

Я повернулась. Лицо у неё было бледное, но красивое, без единой лишней морщинки. А вот глаза – впервые с нашей встречи в них проявлялись какие-то чувства.

– Это не сердце, – сказала я. – Здесь что-то другое.

– Тогда следует накрыть… – Татьяна потянулась к покрывалу.

– Здесь ничего нельзя трогать, – повторила я уже жёстче, вставая между нею и постелью, – даже покрывало.

– Но на каком основании? – возмутилась Татьяна.

– На том, – я посмотрела прямо ей в глаза, – что если это не естественная смерть, то здесь могут быть важны мелочи.

– А вы, стало быть, умеете отличать естественную смерть от неестественной? – спросила она весьма раздражённым тоном.

– Возможно, – ответила я, стараясь сохранять серьёзность.

Ираида Степановна всё ещё стояла у двери, прижав ладони к груди. По лицу было видно: половины происходящего она не понимает, а вторая половина пугает её ещё сильнее. Для неё смерть Евгении Ивановны была чем-то нереальным. Но, встретив мой настойчивый взгляд, тётушка постаралась взять себя в руки и помочь мне.

– Вы уже послали за Платоном Аристарховичем? – спросила она служанку, которая всё ещё мялась у стены. – И… и за полицией отправьте человека, раз Оленька говорит, что надо.

– Пошлите, от моего имени, – тут же гордо вклинилась Татьяна.

Ну хоть что-то. Я ведь не оспариваю её право распоряжаться в этом доме. Но, видимо, «поучения» от учительницы, что по возрасту недалеко от неё ушла, были для неё нестерпимы.

Я склонилась над прикроватным столиком. Тут, помимо чашки и кофейника, стояла маленькая стеклянная бутылочка с какой-то настойкой. Рядом – ложка. Вода в бокале (судя по виду) была не тронута. Зато чашка с кофе – думаю, это он, судя по запаху – отпита примерно на треть. Я не касалась ничего руками, но внимательно осмотрела всё. Скомканную салфетку. Подтёк на блюдце. Каплю тёмной жидкости на кружеве ночной сорочки.

– Во сколько её нашли? – спросила не оборачиваясь.

– Рано утром, – ответила Татьяна. – Марфа как обычно принесла кофе. Мама не отзывалась.

– Дверь была заперта?

– Нет.

– Окно?

– Приоткрыто.

– Ночью Евгения Ивановна жаловалась на что-нибудь? Боль, слабость, тошноту?

Татьяна чуть помедлила с ответом:

– Только на усталость. После гостей... но ничего более.

Я выпрямилась.

– Вы заходили к ней после приёма?

– Разумеется... после ухода гостей.

«Разумеется» прозвучало слишком неправдоподобно. Но сейчас мне было как-то не до её интонаций и странных отношений с матерью. В этот момент из коридора донёсся шум.

Первым в комнату вошёл доктор Бырдин, почти сразу за ним – четверо мужчин. Первые двое – судя по форме, что я уже видела на улице, – городовые. За их спинами возвышался явно унтер-офицер. Выправка и солдатский Георгий говорили об этом лучше всяких слов. А вот умопомрачительные усы и отличная от городовых форма – что он явно выше их по званию. Стало быть, это околоточный надзиратель, если я ничего не путаю в истории полиции.

Четвёртый, самый солидный мужчина, оглядел всех нас и, выбрав для разговора тётушку, представился ей полицейским приставом. Ему было лет сорок, среднего роста, сухощавый, со строгим лицом и аккуратно подстриженными тёмными усами. Серые глаза смотрели очень внимательно и изучающе. Такой человек явно многое подмечает.

Платон Аристархович взглянул на меня, стоящую у кровати, и угрожающе пошевелил бакенбардами.

– Так-с, – произнёс он, кашлянув. – Всем лишним следует выйти.

– Я останусь, – сказала Татьяна.

– Я тоже, – одновременно добавили мы с тётушкой.

Бырдин дёрнул щекой. По опыту он знал, что спорить с нервными женщинами не стоит. Так что только тяжело вздохнул, пока городовые выпроваживали служанок.

– Тогда хоть не мешайте, – буркнул доктор и подошёл к кровати.

Я немного отступила, освобождая место, но не настолько далеко, чтобы терять обзор.

Платон Аристархович быстро осмотрел лицо, шею, оттянул веки, потрогал пульс, приподнял руку, отпустил. Потом понюхал чашку и едва заметно нахмурился.

Пристав наблюдал за ним молча.

– Что скажете, доктор? – спросил он наконец.

Бырдин выпрямился и ответил не сразу. Это уже было для меня сигналом. Видимо, он тоже не считал этот случай простым.

– Скажу, что женщина мертва, – произнёс он медленно. – Но с определением причины я бы не спешил.

Пристав, узнав у тётушки, кто именно является тут «хозяйкой», и переговорив с Татьяной, перевёл взгляд на меня.

– А вы кто такая, сударыня? – спросил он, буравя меня недовольным взглядом.

Это прозвучало невежливо. Но…

– Ольга Алексеевна Васильчикова, – ответила я, слегка склонив голову. – Пришла с Ираидой Степановной Осиповой навестить Капитолину Петровну.

– И чем же объясняется ваше распоряжение ничего не трогать?

Я прекрасно понимала опасность вопроса, заданного, кстати, весьма равнодушным тоном. Слишком большая осведомлённость молодой учительницы о мёртвых телах могла вызвать вполне заслуженное служебное любопытство. И всё же отступать было поздно.

– Тем, что мне показалось, будто смерть могла наступить не вполне естественно, – ответила со вздохом. – А в подобных случаях лучше сохранить всё как было.

– «Показалось» – прищурился пристав, – весьма шаткое основание.

– Шаткое, – согласилась я. – Но весьма полезное.

Он явно собирался продолжить расспросы, но в этот момент в коридоре снова зазвучали шаги.

В комнату вошёл ещё один персонаж. Явно врач, если судить по небольшому саквояжу, что чаще всего почему-то носили именно медики в это время (у Бырдина был такой же). Лет пятидесяти с небольшим, полный, чисто выбритый, с большими руками и выражением лица, заранее предупреждающим окружающих, что его мнение стоит дорого уже потому, что оно его. На нём был тёмный сюртук отличного сукна и безукоризненно повязанный галстук. С первого взгляда было ясно: человек привык иметь дело не столько с мёртвыми, сколько с бумагами, и в обеих этих областях считает себя неоспоримым.

– Савелий Петрович Барсов, – вполголоса пояснил Бырдин в ответ на мой недоумённый взгляд.

Барсов кивнул приставу, ещё более коротко – Бырдину, мельком оглядел всех присутствующих и сразу направился к кровати. Он работал профессионально, спору нет. Движения точные, опыт чувствовался. Но именно в таких людях особенно опасна самоуверенность: если они с первого взгляда выбрали одну версию, остальные для них превращаются в назойливый шум.

Барсов осмотрел лицо, руки, веки, понюхал чашку, поднял бутылочку с настойкой, поставил обратно. Потом раздвинул ворот сорочки у горла, посмотрел кожу. Даже вытащил огромный градусник (не менее пятнадцати сантиметров в длину) и принялся измерять температуру тела. Всё это – молча, неторопливо, под пристальными взглядами окружающих.

Наконец он выпрямился.

– По первому впечатлению, – сказал он, стряхивая воображаемую пыль с пальцев, – смерть могла последовать от сердечного припадка, вызванного волнением, переутомлением и, возможно, общим нервным истощением – вполне достаточная совокупность причин.

Я почувствовала, как у меня ком собирается в горле. Сердечный припадок? Серьёзно?

– Позвольте… – произнесла я прежде, чем успела себя остановить.

В комнате сразу стало тихо. Барсов повернулся ко мне. Медленно, с недоумением и раздражением.

– Что именно вам угодно позволить? – произнёс он недовольно.

– Усомниться, – ответила я, стараясь успокоиться.

Тётушка тихо произнесла мое имя, пытаясь представить местному «светилу». Платон Аристархович кашлянул. Пристав, напротив, заинтересовался. Татьяна же стояла у окна неподвижно, только сжимала в руках платок ещё сильнее.