Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 22

Евгения Ивановна между тем наклонилась над Капитолиной Петровной, коснулась губами её лба очень осторожно и нежно. Жест выглядел искренним – и потому ещё более странным на фоне всей её ослепительной, почти скандальной наружности.

Хотя в глазах Евгении отражалась не просто усталость, а раздражённый надрыв человека, которого вырвали из какой-то другой жизни, куда более яркой и удобной. Но беспокойство и дочерние чувства превысили желание комфорта.

– Доктор был? – спросила она не оборачиваясь.

– Был, – ответила Ираида Степановна. – С утра.

Только теперь Евгения Ивановна обернулась и, видимо, заметила нас.

– Ираида Степановна... Надо же... Вы всё такая же… не меняетесь.

Это, вероятно, должно было звучать любезно, но в устах Евгении Ивановны комплимент получился похожим на язвительное замечание.

– Что вы, душа моя, – мягко ответила тётушка. – Меняемся, и ещё как. Просто не можем выглядеть так блестяще, как некоторые.

Евгения улыбнулась. Не обиделась, а именно отметила колкость. У таких женщин всегда есть особое место для чужих острот – они их запоминают. Потом её взгляд переместился на меня.

– А это, стало быть, та самая племянница, что недавно решила напугать половину Рязани.

– Ольга Алексеевна Васильчикова, – представила меня тётушка.

– Наслышана, – проговорила Евгения Ивановна. – О ваших подвигах уже в поезде с завистью рассказывают. Не всякая барышня сумеет вернуться оттуда, куда большинство уходит безвозвратно.

– Слухи всегда делают из частного случая почти эпохальное событие, – ответила я.

Она чуть приподняла бровь.

– А у вас интересная манера говорить... Для учительницы словесности – даже слишком.

– Вы уже второй человек за сегодня, что говорит мне примерно то же самое, – заметила я.

Капитолина Петровна слабо шевельнула губами, и я поняла, что это не улыбка, а попытка не засмеяться. Даже при смерти она оставалась женщиной с характером. Это мне всё больше нравилось.

– А Татьяна где? – неожиданно спросила Евгения Ивановна, и голос её едва уловимо изменился.

– Только что была здесь, – ответила тётушка и озабоченно обернулась.

– А теперь?

Никто не успел ответить. В комнату заглянула та самая усталая служанка из передней и сообщила, что барышня Татьяна Анатольевна велели готовить гостевую комнату и распорядились насчёт горячей воды.

Евгения Ивановна выслушала это с таким лицом, будто в этой фразе содержалось не бытовое известие, а аккуратная шпилька.

– Очень предусмотрительно, – устало заметила она.

Служанка исчезла. В комнате повисло вязкое молчание. Я вдруг очень ясно почувствовала, что присутствую не при долгожданном семейном воссоединении, а при встрече людей, связанных между собой своеобразными отношениями. Здесь существовало напряжение, недоговорённость, усталость, может быть, взаимная неприязнь, замаскированная под хорошие манеры.

Евгения Ивановна снова наклонилась к матери.

– Вам нужно отдыхать. Все разговоры потом.

– Этого «потом» у меня не слишком много, – сухо ответила Капитолина Петровна.

– Маман…

– Не делай такое лицо. Ты ведь не ребёнок, да и я тоже.

Я невольно опустила взгляд. В таких разговорах всегда неловко быть свидетелем – и ещё более неловко признавать, что именно они интересуют тебя сильнее, чем положено воспитанному человеку.

Ираида Степановна, к счастью, была куда деликатнее меня.

– Мы, пожалуй, не станем вас утомлять, – сказала она, вставая. – Завтра или послезавтра ещё наведаемся, если позволите.

Евгения Ивановна тотчас выпрямилась.

– Разумеется. И, Ираида Степановна… благодарю, что уделяли внимание… маме.

Фраза была правильная. Но благодарность в ней звучала так, словно произнесена человеком, привыкшим всех держать на небольшом, вежливом расстоянии. Даже тех, кто, возможно, в этом доме действительно нужен.

Когда мы уже выходили, я оглянулась. Капитолина Петровна лежала с закрытыми глазами, но пальцы её всё ещё мелко подрагивали. Евгения Ивановна стояла у её кровати – высокая, красивая, почти вызывающе неуместная в этой пропахшей лекарствами комнате. И только одно нарушало гармонию этой картины: не было Татьяны. Не то чтобы дочь и мать непременно обязаны были броситься друг другу на шею после долгой разлуки – жизнь, как известно, куда сложнее любых романов. Но её исчезновение было слишком уж... подозрительно тихим.

По дороге домой я поделилась этим наблюдением с тётушкой. Мы шли медленно, не торопясь. Дорога в течении дня успела немного подсохнуть, и колея теперь не блестела от влаги. Воздух стоял тёплый, густой, пах молодой травой и навозом. Где-то вдалеке начал звонить колокол, одинокий и низкий, а следом ему стали вторить и остальные по всему городу.

Война, болезни, столичные певицы и умирающие старухи – всё это существовало где-то совсем рядом, но город между тем преспокойно жил своей жизнью, совершенно равнодушный к чужим проблемам.

– Татьяна ушла, едва вошла мать, – сказала я. – Вы заметили?

Ираида Степановна посмотрела на меня внимательно.

– Заметила, – произнесла она со вздохом.

– Это у них всегда так? – поинтересовалась, помогая тётушке перешагнуть грязь.

– У кого? – удивлённо переспросила Ираида Степановна.

– У матери с дочерью.

– Не знаю, как у них теперь, – помедлила она с ответом. – Я их вместе давно не видела.

– Но?

– Но меня это не удивляет, – вздохнула тётушка.

– Почему? – удивилась я.

– Татьяна с детства жила при матери. Возили её повсюду – то Петербург, то заграница, то один город, то другой. Евгения ведь всё время была в разъездах, на гастролях, при театрах, при людях... словом, там, где постоянно высший свет, музыка и… соблазн. Девочка сперва ездила с ней, как привязанная собачонка. А потом вдруг оказалась в Рязани.

– Вдруг?

– Для меня – вдруг. Для самой Евгении, может быть, всё давно было решено.

– И почему её сюда отправили?

– Кто ж знает. – Ираида Степановна поправила шаль на плечах. – Я подозревала разное. Может быть, убрали с глаз какого-нибудь слишком настойчивого поклонника Евгении. У неё ведь всегда мужчины вокруг вились не как люди, а как дурной дым. А может, Капитолина Петровна решила, что девочке вредно расти среди заграничных соблазнов. Оно ведь как было… вскоре после того, как Капитолина Петровна совсем обосновалась в Рязани, Татьяна приехала, да и осталась. С тех пор так и живёт.

– И Татьяна приехала к бабке одна?

– Почти. С компаньонкой, какими-то сундуками и чудным количеством вещей, половину которых в нашем городе носить просто некуда.

Я молчала, а тётушка продолжала уже немного охотнее, потому что чужие семейные истории завсегда легче рассказываются.

– В первое время всё плакала, ходила будто сердитая на весь свет. По-русски говорить не хотела, всё французский да немецкий. Иногда такое лицо делала, словно русская речь лично её оскорбляет. Потом успокоилась и стала… – тётушка поискала слово, – замкнутой. Особенно когда компаньонка уехала.

– В смысле?

– В таком, что живёт вроде бы в хорошем доме, при бабушке, что с неё пылинки чуть ли не сдувает, но Татьяна будто и не рада этому. С Капитолиной Петровной правда всегда вежлива, а вот с прислугой – холодна, да и с матерью… ну, теперь ты сама видела.

– Может, они просто давно не виделись.

– Может, – неуверенно согласилась Ираида Степановна. – Долгая разлука ведь тоже разная бывает. Иной раз люди увидятся – и говорить не могут, только плачут. Другие сначала молчат, зато через час уже сидят рядом и держатся за руки. А тут… одна вошла – другая ушла. И всем приходится делать вид, будто это самая естественная вещь на свете. Горькая обида… она хуже всего.

Я ничего не ответила. В прошлой жизни чужие семейные отношения интересовали меня преимущественно тогда, когда после них появлялся труп. Теперь всё воспринималось иначе. Может быть потому, что собственная мать осталась в мире, до которого мне было не дотянуться и я вдруг стала гораздо внимательнее к тому, как люди смотрят друг на друга, как произносят имена, кого касаются без раздумий, а возле кого держат руки при себе. В конечном счёте из этого и складывается настоящая анатомия дома.