Уездные тайны или провинциальный детектив (СИ). Страница 19

– Доктор стращать умеет только бакенбардами, – заметила я, застёгивая тёмное платье.

– Ими самыми и умеет, – охотно согласилась Феня. – А всё одно страшно.

Ольгины платья я по-прежнему воспринимала как служебную форму. Не потому, что они были неудобны – напротив, после болезни это тело почему-то охотно принимало мягкие корсеты, юбки, нижние рубахи, тёплые кофты и все эти слои ткани, в которых современная мне женщина обычно чувствует себя плохо перевязанной мебелью.

Проблема была в другом. Каждый крючок, тесёмка и пуговица напоминали, что я существую по чужим правилам. Хотя теперь я по крайней мере уже знала, что надевается первым, что вторым и зачем вообще нужны некоторые детали, назначение которых в начале казалось откровенно издевательским.

Ираида Степановна вошла проверить ворот, поправила складку на плече, затем окинула меня взглядом сверху вниз, словно перед ней стояла не взрослая женщина, а ребёнок, которого впервые выпускают одного в школу.

Мы вышли из дома, когда солнце уже поднялось достаточно высоко. На крыльце я на секунду задержалась, чтобы вдохнуть поглубже. Воздух был холодноватый, влажный, пах молодыми листьями, дымом и древесиной. До сих пор мои прогулки заканчивались где-нибудь у соседского забора. Сегодня путь лежал через город.

Мы шли медленно. Сначала знакомой улицей, где люди знали не только имена соседей, но и кто сколько дров закупил зимой, у кого захворала корова и чьи куры вдруг перестали нестись. Потом свернули, и улица стала шире, дома солиднее, заборы выше, вывески заметнее, хотя весенней грязи не было дело ни до сословий, ни до размера кошелька.

Рязань раскрывалась медленно, слоями.

Из-за угла вдруг показалась белая церковь, ещё влажная у фундамента после схода снега; дальше появился трактир с покосившейся вывеской; из одной лавки пахло свежеиспечённым хлебом, возле другой – кожей и сапожным дёгтем, а через несколько шагов всё перебивало конюшней.

Я жадно смотрела по сторонам. Человек, попавший в другой век, поначалу думает о главном: куда попала, почему, как выжить, как не сойти с ума, можно ли вернуться...

Потом начинают мучить куда более приземлённые вопросы. Что продают на соседнем углу... и что можно найти в местной аптеке. Сколько стоят те или иные товары...

Из таких мелочей и складывается мир, который теперь стал для тебя домом.

– Не устала? – спросила тётушка, когда мы остановились у перекрёстка, пропуская дрожки.

– Пока нет.

– Если что – скажи.

– Скажу.

Она, конечно, не поверила, так что мы посидели на небольшой лавочке у галантереи. Потом пошли дальше, и скоро город стал заметно богаче. Здесь уже встречались дома с колоннами, широкими окнами, резными карнизами. Из-за заборов выглядывали старые сады, где яблони только начинали набухать почками. На углу промелькнула дама в шляпке с таким количеством перьев, словно она шествовала по улице столицы империи. За ней семенила девочка с картонной коробкой. Дальше тянулся ряд лавок, и у одной из них стояли двое мужчин, громко обсуждавших войну.

– Я вам говорю, к лету всё и кончится, – убеждал один, высокий, рыжеватый, с лицом человека, никогда не видавшего ничего опаснее собственного счёта у портного. – Наши перейдут Дунай, и турок побежит.

– Турок, батюшка, может, сначала и бежит, но потом как укусит, – мрачно отвечал второй. – Там вам не губернское правление, шапками не закидаешь.

Я невольно прислушалась. С тех пор как государь подписал Высочайший манифест, почти только о войне и говорили. Она пока не добралась сюда солдатскими эшелонами, похоронными письмами и госпиталями, однако уже проникла в разговоры. О ней спорили на улице, рассуждали за обедом, собирали пожертвования, вспоминали Болгарию, Дунай, славянских братьев. Вообще, война основательно вошла в жизнь обывателей.

– Страшно? – вдруг спросила тётушка, словно почувствовав, о чём я думаю.

– Война?

– И она тоже.

Я посмотрела на неё.

– Всё страшно, если достаточно долго о нём думать.

– Это у тебя после болезни такая… философия?

– Нет. Это у меня после смерти.

– Ольга! – Она всплеснула руками.

– Простите, тётушка, не удержалась.

Она покачала головой, но больше не упрекнула. Кажется, с некоторых пор смирилась с тем, что после горячки у племянницы в голове не только пробелы, но и новые, не всегда удобные мысли.

Когда мы наконец добрались до дома Киснемских, я сразу поняла, зачем Ираида Степановна перед выходом заставила меня сменить перчатки и достала из комода лучшее из моих платьев.

Это был не просто богатый дом, а внушительный особняк на Астраханской улице, который даже в запустении не хотел притворяться скромными. Большой, двухэтажный, каменный, с широким крыльцом, портиком, высокими окнами и тёмной крышей, блестевшей после недавнего дождя. Правда, на фасаде уже явно проглядывались годы: кое-где потемнела штукатурка, облезла краска, но именно это придавало зданию особый колорит. Он словно говорил: да, лучшие мои времена, может быть, позади, но я всё ещё помню, что такое настоящие деньги.

Во дворе стояла коляска – не новая, но ладная. Чуть дальше виднелся каретный сарай. У самого крыльца дремала крупная рыжая собака с умными, недоверчивыми глазами. Из приоткрытого окна второго этажа донеслось что-то похожее на звон посуды, а следом – женский голос, резкий, раздражённый, явно не принадлежащий прислуге, судя по тому, как уверенно он отдавал команды.

Собака, лениво подняла голову, но решив, что мы недостаточно важны для лая, отвернулась.

Здесь даже пахло иначе. Сырым камнем, влажной землёй, лошадьми – это всё было знакомо. Но поверх обычных запахов витало что-то ещё: тонкие духи, табак хорошего качества, слабая цитрусовая нота, будто вещи, привезённые из разных стран, успели пропитать дом своим ароматом. В общем, дом Киснемских пах не Рязанью. Или, по крайней мере, не только ею.

– Ну, идём, – тихо выдохнула Ираида Степановна.

Я посмотрела на неё. Пальцы тётушки сильнее обычного стиснули ручку корзинки.

– Вы боитесь?

Она уже занесла ногу на ступеньку, но остановилась.

– Нет, – ответила тётушка. – Я просто давно не была здесь.

Я ничего не сказала. У тётушки имелся особый способ отрицать неприятное: произносить фразу совершенно спокойно, после чего становилось ясно, что за ней скрывается что-то весьма серьёзное.

Дверь нам открыли не сразу. Сначала внутри послышались торопливые шаги, затем кто-то отодвинул засов, створка распахнулась, и на пороге появилась женщина лет пятидесяти в тёмном платье. Лицо у неё было измотанное: сероватая кожа, тени под глазами, складка между бровей. Так выглядят люди, которые давно спят урывками и уже начали сердиться не на окружающих, а просто на весь мир. Она скользнула взглядом по тётушке, потом по мне – и выражение её лица мгновенно изменилось.

– Господи Иисусе, – выдохнула она. – Ольга Алексеевна? Дак ведь вы же… – Она запнулась.

Я прекрасно понимала её. «Дак ведь вы же были мертвы» – плохой способ приветствовать человека в приличном доме.

Тётушка с достоинством сказала:

– Как видите, жива. Доложите Капитолине Петровне, что Ираида Степановна приехала с племянницей.

Женщина торопливо отступила.

– Проходите, матушка, проходите. Барыня вас ждёт. С утра всё спрашивает, когда приедете.

Мы вошли в дом. В передней оказалось прохладнее, чем на улице. Весеннее тепло сюда ещё не добралось; толстые стены хранили зимний холод, и от каменного пола тянуло сыростью.

На вешалке висели несколько женских плащей и шалей. Рядом стояла мужская трость с серебряным набалдашником, которую я отметила автоматически, хотя в доме, по словам тётушки, мужчины давно не было. Значит, либо память о покойном, либо прибыл гость.

У стены стояла высокая подставка для зонтов, рядом – дорожный сундук с иностранными наклейками, уже обтёртыми, но всё ещё читаемыми. Уже в передней ты сталкивался с прежней жизнью хозяев, которая когда-то была куда насыщеннее, чем может быть в провинции.