Охота на домового (СИ). Страница 7

*Бутылку коньяку, об этом было в романе «Бездарь и домовой».

А когда бедный Кудашев на заплетающихся ногах добрался на ночлег, Конрад ошарашил его известием, что Фёдор Юрьевич изволил отлучиться по неотложному делу, и в ближайшие сутки возвращение его не предвидится.

Я даже успел заснуть. Нет, не сразу, конечно: обязательный разговор с Наташей, не менее обязательная беседа с Говорухиным — убедиться, что жена чувствует себя хорошо, а дома всё в порядке весьма немаловажно для полноценного отдыха, я считаю. После разговоров и водных процедур поспешил в объятия Морфея. Ключевое слово здесь — «поспешил», потому, что, стоило заснуть, раздался звонок.

— Времени мало, запоминай быстро, — князь Ромодановский, мой безумно влюблённый почтенный родитель, был чрезвычайно серьёзен. — Значит, так. Мне нужна большая берцовая кость мужчины высокого роста, умершего не более сорока лет назад, и кисть в сборе женщины, возраст не важен, но она при жизни должна была быть толстушкой-хохотушкой. Запомнил? Молодец. Со всем этим инвентарём я жду тебя на рассвете на западной окраине Берда у камня в виде вороньей головы. Внука обязательно возьми с собой. Всё понял? Выполняй! — отец разорвал связь.

Я сгоряча хотел ему перезвонить и, желательно, без мата — старший. всё-таки, глава клана, — выяснить, что за ересью он меня только что нагрузил. Но связь никак не желала устанавливаться. Вздохнув, оделся и пошёл будить племяша.

— Че… чего? — хлопал глазами офигевший Лёшка. — Федь, что ты гонишь? Дай поспать, а?

— Лёха, мне самому в глаза спички вставлять надо. Но с отцом моим, а твоим дедом, не спорят.

— Федя, но это же дичь!

— Дичь, — согласно кивнул я. — Проблема в том, что теперь эта дичь — наша с тобой проблема. И управиться надо как только можно быстро, потому что до рассвета нам ещё в Берд надо попасть, а уж это каким чудом мы сделаем, того точно не знаю.

— Ладно, — пробурчал Лёшка, путаясь ногами в джинсах. — Куда чудесить пойдём?

— На тот берег, в сервитут, здесь без вариантов, — вздохнул я. — А вот как мы будем отмазываться от тамошней полиции за ночное колдовство на кладбище, я ещё не придумал.

— Ничего, — шмыгнул носом Дановский, — мы им твою дичь без изменений задвинем. Пока они ее осмыслят — уже в Берде будем. Пошли?

— Пошли. О, Конрад! Что в термосе?

— Кофе, ваша милость. И вот бутерброды, — вздохнул кхазад.

— Ты воистину незаменим. Спасибо! Раньше завтрашнего вечера не жди.

Глава 4

Кладбищенская улыбка

— Значит, так, — инструктировал я Лёшку. — Первым делом — заряжаемся, потом делим кладбище пополам и начинаем работать. Как вызывать образ покойника, помнишь?

— Да, Федь. Две секунды держится.

— Это потому что ты пока пустоцвет, после второй инициации образ держится, пока ты сам его не погасишь.

— Федь, а когда…

Я резко остановился, схватил племянника за плечи.

— Лёшка. Ты спрашивал уже сто раз, я сто раз отвечал. Запомни уже наконец. Нет никакой гарантии, что будет вторая инициация. Больше того, настрой себя и живи с мыслью, что второй не будет вообще никогда, и всё, чем тебя наделила первая — твой предел.

— Но…

— Заткнись! Хорошая новость в том, что при наличии желания и, подчеркиваю, мозгов, скромные возможности пустоцвета можно не то, чтобы прокачать, но так оптимизировать, что иные полные маги завидовать будут. Именно поэтому надо что?..

— Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал великий Олорин Митрандир, — шмыгнул носом он.

— Именно. Поэтому сейчас, повторяю, мы заряжаемся маной. Затем делим кладбище пополам и ищем то, что заказал твой сумасшедший дед.

— Под статью об осквернении могил не попадём?

— Непременно попадём, если не сумеем отбрехаться от полиции и будем говорить им только чистую правду. Поэтому! Если тебя сцапают киборги, тверди ровно одно: ты ассистируешь мне. Что именно ты делаешь — говорить не велено, а то дядя Фёдор суров зело, может и в жабу превратить. И ведёшь их ко мне. И больше ничего не говоришь, совсем ничего, понял?

— Понял… Тяжела ты, доля некромантская…

— А то. Впрочем, без папиных сумасбродных экспериментов и замшелых традиций доля была бы несколько полегче, но родителей и дедов у нас выбирать как-то не принято. Всё, пришли, заряжаемся.

Мы восполнили запасы маны и разошлись в разные стороны. Я медленно шел вдоль рядов могил, чуть притормаживая у каждой — читать надгробья некогда, глаза ещё ломать, — вызывал на секунду-другую образы погребённых, искал того, кого мне надо. Вот, вроде, рослый дядька. Давно лежит? Ох, давненько, шестьдесят с гаком лет. Спи дальше, дорогой. Так, дальше. Не то, не то, не то… Стоп! Где-то я этого странного типуса точно видел. Ну-ка… А, ну да. Самсон Васильевич Рикович, собственной персоной. Робкий самозашуганный бастард-диссидент, самое бессмысленное существо на свете. А, хотя, ведь нет… Вовсе уже даже не бессмысленное! Ведь мало того, что он, как ни крути, изобрёл сундук со сказками — который, к чёрту скромность, при моём живейшем непосредственном участии доделали и запустили в серию. Бог бы с ним, с сундуком — но ведь, возвращаясь от уже мёртвого Риковича, у которого с перепугу лопнуло сердце, мы пресекли чёрное жертвоприношение и спасли Ксению Оленеву, с которой обрёл окончательный смысл своей необычной жизни поэт Евгений Фёдорович Рукоприкладский, он же мой телохранитель Есугэй! Так что, получается, Рикович всё же передал свою солонку — хоть и посмертно.* Потрясающая штука — жизнь. А уж смерть…

*Об этом можно узнать в романе «Гранит надгробий»

— Стоять! Не двигаться! Полиция!

Я спокойно замер, медленно подняв руки. Полиция в сервитуте — не те ребята, с которыми можно шутить шутки. Ко мне сзади подошли, пискнул считыватель идентификационного браслета, и тот же голос с усмешкой произнёс:

— Ну, и что же вы, Фёдор Юрьевич, забыли ночью на кладбище?

— Потрудитесь дочитать идентификационную запись, милостивый государь, — холодно процедил я, — и вы узнаете, если не знали раньше, что я — некромант. И прямо здесь и сейчас я осуществляю профессиональную деятельность в виде упокоения душ тревожно усопших.

— Ну, допустим, — протянул невидимый мне пока полицейский. Он явно не до конца дочитал, но скепсиса и наглости в голосе поубавилось. — А почему не днём? Некогда было, да?

— Дочитайте запись до конца и увидите место моей работы, если, конечно, допуск позволит, — моим голосом можно было замораживать говяжьи туши. — И с этой минуты ещё потрудитесь титуловать меня «ваша милость», я всё же принадлежу к княжескому роду.

— Ах, ваша ми-и-илость! Прощеньица просим! — издевательски начал полицейский, но внезапно осёкся — дочитал, не иначе — кашлянул и продолжил нормальным голосом: — Да-с. Прощения просим, господин аспирант. Работайте. Я в сторонке постою, с вашего дозволения.

— Стойте, вам опасаться нечего. А не чёрного солнышка холодом…

Я запустил банальную эксгумацию — этот трюк, благодаря службе, я отшлифовал уже до автоматизма, так что господин Рикович явился-не запылился, ровно в требуемый момент.

— Вы же обещали мне, что я умер! — укоризненно вскричал незадачливый бастард.

— Всё именно так и есть, Самсон Васильевич, — поспешил я его успокоить. — Но есть один нюанс…

— Какой же? — подозрительно спросил диссидент двух миров.

— Мы с вами скверно расстались в прошлый раз, — виноватым голосом произнёс я. — Так что, прежде всего, полагаю себя обязанным извиниться. Мне едва ли стоило ввергать вас в отчаяние, когда вы уже переступили смертный порог. Но сейчас я рад сообщить, что благодаря встрече с вами — пусть она, увы, завершилась для вас столь трагически — мы частично сумели предотвратить страшное злодейство, и спасли из рук безумных злодеев девушку, дворянку. И ещё одна хорошая новость: наши опричные учёные довели ваш сундук до ума, и теперь детвора Государства Российского смотрит советские мультики.