Дети окраин. Страница 3

– Так не бывает. Поверь человеку, который прожил жизнь. Твой парень – красавчик. На таких, как он, девки виснут. Ты же, Вик, извини – милая простушка. Ваш брак быстро рухнет, и тогда не говори, что я тебя не предупреждал.

Я рассердилась на Пашку, и два дня дулась.

Впоследствии оказалось, что Пашка был неправ. Время всё расставило по своим местам. И Алексей теперь – не «красавчик», и я – давно не «милая» и не «простушка». Что же касается нашего брака, то он существует до сих пор.

Лёшка был первым в моей жизни «нормальным парнем». До него я встречалась только с богемой. Невзирая на полнейшую непригодность этой популяции для нормальной жизни, я была заражена и отравлена ею.

Помню, как артачилась, когда мама, придя поздно с работы – у них на предприятии велись оперативные разработки, гендир проворовался, – заявила, что нашла мне «и работу, и мужа».

«Мама! Ты о чём вообще?» – «Если бы ты видела опера, который допрашивал меня сегодня, ты бы не упиралась! Он похож на главного героя в “Адвокате дьявола”! И он обещал найти тебе работу!»

Разумеется, Лёшка совсем не походил на Киану Ривза. Разве что высокий брюнет в очках… Но он был тоже очень красив. Да и вакансии психологов в конце девяностых не валялась под ногами. Это сейчас коучи востребованы во всех сферах. А тогда – мои бывшие сокурсницы торговали канцтоварами и книгами, устраивались нянями к чужим детям, размахивали какими-то листовками на выходе из метро, а две девушки даже ушли в монастырь. И я уцепилась за возможность встречаться с «хорошим парнем» и работать по профессии.

За пару лет до Алексея я любила художника Джексона. То была роковая страсть, мой «злой гений», как говорила мама. Джексон не просто жил – он творил свою жизнь, ставил её на сцене и преподносил ошарашенным зрителям. По жанру его постановка смахивала на трагифарс с элементами криминальной драмы. Я в этом спектакле пробовалась на главную женскую роль – спутницы жизни талантливого алкаша, но, слава Богу, не прошла кастинг.

Время, точный и безжалостный драматург, все расставило по своим местам. Пропив свой талант, а также иные достоинства, Джексон сделался алкашом простым и незатейливым, как кирзовый сапог. Я же вышла замуж за Алексея, открыв в нём массу достоинств, которых не было ни в Джексоне, ни в прочих моих богемных друзьях. Алексей оказался единственным, кого я смогла представить играющим с нашими будущими малышами. Думаю, это и определило выбор.

Джексона звали Сергеем, фамилия была русская – по отцу, а прозвище он получил из-за сходства с Майклом Джексоном. Правда, у него не отваливался нос, он не спал в барокамере и не совращал мальчиков; в общем, не обладал теми особенностями, которые приписывались «жёлтой прессой» настоящему Джексону, наверняка незаслуженно. У «моего» Джексона были мелкие черты лица и семитские черные, бархатистые глаза, похожие на африканские. Он был красивым, как херувим, и тощим, как жердь, еврейским юношей. На лице его не росла щетина. Джексон выглядел одинаково юным в девятнадцать и в тридцать (я его тогда случайно увидела в последний раз), только нежный румянец с годами бледнел, да грустная печать потасканности всё отчетливее проступала на лице. Но свой лоск он сохранил бы и на свалке, я уверена в этом.

Джексон, коренной петербуржец, правнук немецкого барона, до революции владевшего особняком на Набережной Мойки, в коммуналке которого протекали его детство и юность, в результате расселения старого аварийного фонда оказался в собственной крошечной квартирке блочного дома промзоны Петроградской стороны. Там он затеял ремонт: отбил кафель на кухне, содрал обои в комнате и закупил каску для потолка и рам, после чего впал в депрессию и бросил всё, как есть. Потёки краски, груды кафеля на кухонном полу, антикварное пианино, покрытое нацарапанными на пыли телефонными номерами, груда холстов и поломанных рам, загромоздивших комнату – вот интерьер его богемного логова.

Джексон не писал картин. То есть, уже не писал. Он трудился в конторе, занимающейся «дизайном офисов», иначе говоря – их окраской и побелкой. Его изнуренная мастурбацией рука отказывалась держать более утончённую кисть, нежели малярная, и мозг этому содействовал. Как только рука, забывшись, тянулась к художественным причиндалам, ею овладевал интенционный тремор – дрожь, усиливающаяся по мере приближения к цели. Джексон в досаде крушил мольберты и раздирал холсты.

В ответ на вопрос, почему он больше не пишет, Джексон вместо ответа высокомерно спрашивал:

– Для кого? Кто эти судьи? Уж не вы ли?

Однажды в компании он заявил, что в его сознании постоянно рождаются шедевры, и что если их воплотить в реальность, то получится картинная галерея. Но зачем тратить столько усилий для какого-то сброда, если он и так может мысленно созерцать плоды своего творчества.

– Вы же себя на одиночество обрекаете, – наивно заметил кто-то.

– Я не одинок! У меня есть я, – вспылил Джексон.

И, демонстративно отвернувшись от сброда, закинул ногу за ногу и скрестил руки на груди. Это была его любимая поза.

Можно подумать, что Джексон был мизантропом. На самом же деле он был сумасшедшим. Настоящим шизофреником, которому место в психиатрической лечебнице. И в периоды обострений он такое плёл! Особенно Джексона увлекала религиозная тематика.

– Иуда Искариот, предавший Христа, был его братом-близнецом, – говорил он. – Какое значение имел знаменитый «поцелуй Иуды»? Объясняю для тупых. Иуда велел стражникам схватить того, кого он поцелует в Гефсиманском саду, пояснив: не возьмите по ошибке меня, мы с ним на одно лицо, хватайте того, кто будет поцелован! И стражники, затаив дыхание, наблюдали из кустов, как один брат с поцелуем предает другого, похожего на него, как две капли воды…

Вот так поворот!

– Это ещё не всё, – продолжал Джексон, воодушевляясь, – близнецов в действительности было трое! В «Библии» упоминается некто Симон-близнец. Чьим близнецом он был, не сказано – для конспирации! Но я, – Джексон стучал по костлявой груди тонким пальцем, – это выяснил! Симон-близнец, как ты, наверное, догадалась, был близнецом Христа и Иуды! Сама понимаешь, у них ведь было три отца…

Господи, прости несчастному его безумие, а меня защити от него!

– Да! – почти орал распалённый Джексон. – Иосифу-плотнику тоже должен был достаться какой-нибудь сын… по справедливости! Так вот, назначение Симона-близнеца – в том, что он, скрываемый до поры до времени, инсценировал позже чудесное воскрешение Христа!

Джексон замолкал, как будто его выключили из сети, и падал, закатив глаза; так заканчивались его припадки.

У Джексона жила белая мышь Эвита, названная в честь одноименной героини Вебера. За его молодую жизнь у него сменилось несколько мышек, и каждую звали Эвитой. Периодически мышки дохли, и тогда Джексон хоронил очередную любимицу и шёл покупать новую. Я помню двух мышек: одна из них подохла в день нашего первого свидания с Джексоном (я застала его горько плачущим над ней), а вторая – за неделю до моего бегства из его сумасшедшего дома. Вторая мышь вела себя со мною безобразно: норовила укусить за палец, когда я ей просовывала еду, а то и нагадить на руку, когда я прибиралась в клетке. Каждая Эвита хотела быть единственной. Наверное, они умирали от ревности. Или их травили подружки Джексона? Впрочем, какая разница. Я точно никого не травила.

Наша связь с Джексоном, которую я фанатично поддерживала, невзирая на бытовые неудобства, вечные голод и похмелье, чувство вины перед родными, страх отчисления из вуза, а порой ещё и его оскорбления, – закончилась, будто переполнилось ведро помоев, стоявшее под раковиной в плохонькой дачной будке. Однажды вечером, за пятнадцать минут до полуночи, я резко подскочила на продавленной тахте и, наспех кидая в сумку свои немногочисленные шмотки, причастные к берлоге Джексона, кинулась к дверям, забыв попрощаться с хозяином. И путь по обледенелым дворам до теплого зева метро занял мгновения. Я оставила у него свою зубную щетку и пошлейшие духи «Анаис», нисколько не сомневаясь в том, что он их выпьет.