Мастер билдов 4 (СИ). Страница 24

Она стояла поперёк дороги, передним колесом в канаве. Мешки на ней были целы, только один распороли, и из него в грязь высыпался овёс. Упряжь была порвана, а от оглоблей в кусты уходила широкая полоса примятой травы, у самой дороги бурая.

Коня при телеге не было. Хозяина тоже.

Сайрус обошёл её кругом, присел у полосы, потрогал траву и вытер пальцы о штанину.

— Вчера, — сказал он.

Жук у Лекс за спиной смотрел в кусты и сухо стрекотал, пока она не цокнула.

— Один, с гружёной телегой, по этому тракту, — сказал Корн. — На что рассчитывал?

— На то же, на что и все, — сказала Лекс.

На этом разговор про телегу кончился. Корн пожевал ус, посмотрел на мешки, и мешки остались лежать. Дальше мы шли быстрее, и Сайрус держался ближе обычного.

Каждый день Лекс утром отдавала одеяло Корну, и если раньше я думал, что это чтобы идти не мешало, то теперь понял еще одно преимущество — так оно оставалось сухим. Утреннюю росу Корн убирал какой-то магией, бурча под нос, что он один за всех работает.

Навес соорудили, какой смогли, и ютились под ним все вместе. Корн, видимо опасаясь случайных прикосновений к своему необычному шарфу, лёг от Лекс как можно дальше, а она сторонилась Сайруса, и как-то вышло, что я лежал между ними. Жук устроился снаружи, у её ног, и дождь стекал с его панциря в траву.

Лекс спала ко мне спиной, под навесом было тесно, и там, где она касалась меня спиной, даже сквозь два слоя ткани было тепло. Вымотался я в железе так, что должен был уснуть сразу, а вместо этого долго лежал и слушал, как по навесу стучит дождь.

За ночь ни один монстр не пришёл, от чего я честно отвык за эти недели.

А на следующий день, к полудню, тракт как-то незаметно ожил. Дождь к тому времени сменился моросью, которая для меня ничего не меняла. Так же мокро, дорога такая же грязная.

Сперва показались телеги, потом и люди, что шли между ними пешком: с узлами, с тачками, один вёл корову на верёвке. Беженцы. Кто-то с запада, кто-то с востока, а кто-то и с Эсхата. Корн кого-то узнал, пообщался и выяснил, что после эвакуации порталом многие не захотели оставаться в переполненной столице, хотели уйти в другие места, но нашествие тварей всё равно погнало их обратно.

Лошади замечали жука раньше людей. Первая же, у перегруженной телеги, захрапела и дёрнулась вперёд, возчик чуть не грохнулся назад и повис на вожжах. Женщина с той же телеги смотрела на жука, а когда младший из детей потянул к нему руку, молча взяла сына за шиворот и посадила обратно на мешки. Лекс это видела. Цокнула, и жук перешёл на другую обочину, за её спину, подальше от лошади.

Корн поздоровался с недовольным возчиком первым, и так приветливо, что через пару минут тот уже жаловался ему на тяжёлую жизнь: продал всё своё имущество в пять раз дешевле, чем покупал, и очень надеется, что не зря. Ну и амбары выскреб все. Спрашивал он и про меня, Корн отбрехивался заготовленной байкой, а я молчал. И вообще, жук, по-моему, вызывал у людей гораздо больше вопросов, чем Годрик.

Корн слушал всех и со всеми соглашался. Новости он собирал все, какие получалось: «Пусть половина брехнёй окажется, но общую картину понять можно».

Вокруг Лекс тем временем образовалась пустота. Стоило кому-то заметить жука, и шагов на двадцать от неё расходились в обе стороны и люди, и лошади, и эта дыра в толпе ползла по тракту вместе с ней. С телег на Лекс смотрели так, будто она вела за собой волну, а кто-то даже требовал посадить тварь на верёвку. Она делала вид, что ничего не замечает, и шла, глядя под ноги.

Ночевали у самой дороги. Людей не то чтобы было прям много, но для меня всё равно непривычно: куда ни посмотришь, человек есть. Так что вынимали меня теперь затемно, в овраге подальше от чужих глаз, а засовывали обратно до рассвета, пока лагерь спал.

Навес поставили снова. Сайрус, едва стемнело, взял глефу и ушёл куда-то в темноту, ничего не сказав, и под навесом остались мы с Лекс и старик. Лекс теперь могла бы лечь где угодно. Легла там же, рядом со мной.

Дождь к ночи зарядил по полной, и через час Лекс шевельнулась в темноте.

— Давай одеяла одно на другое, — сказала она. — Теплее будет.

Я кивнул, потом сообразил, что в темноте кивать бессмысленно, и молча подвинул своё одеяло.

Под двумя и правда стало теплее. Корн сбоку похрапывал, дождь молотил по навесу, а Лекс лежала так близко, что под одеялами было не разобрать, где чьё тепло.

Сайрус вернулся под утро и лёг с краю, будто никуда не уходил.

К утру дождь поутих, вокруг горели костры. Жук, как всегда, смотрел на Корна, а на жука смотрели все наши невольные соседи. Мне это не нравилось.

К полудню дождь разошёлся снова. Телег прибавилось, под дождём люди жались к своим возам, и пустота вокруг Лекс только ширилась. Корн слушал.

Вечером в овраге меня вынули мокрым насквозь, изнутри и снаружи сразу, и я сел прямо на камень, потому что мокрее было уже некуда. Как же это задолбало.

— Когда эти дожди уже кончатся? — спросил я.

— Месяца через три, — сказал Корн. — Зима.

Зима? Дожди? Я сначала не понял, а потом прикинул. Получается, тут климат вроде средиземноморского, если не путаю.

Под навесом Лекс сложила одеяла одно на другое, уже не спрашивая.

На четвёртый день дождь к утру перестал, а ближе к полудню у брода нас нагнали охотники. Человек шесть, пешие, при них телега, а впереди, на второй лошади, верховой. На телеге лежали туши монстров, а поверх них, отдельно, головы.

Конь под верховым увидел жука первым и шарахнулся к обочине.

— Золотой жук, — почти ласково сказал с телеги худой возчик в мокром плаще. — D-ранг, не меньше.

Верховой выровнял коня одной рукой, а другой уже тянул из-за спины арбалет.

Жук встал. Лекс шагнула между ним и арбалетчиком и развела руки так, чтобы было видно: в них пусто.

А потом рядом с ней оказался Сайрус. Глефа осталась у него за спиной. Он просто стоял и смотрел на верхового снизу вверх, и тот через пару вдохов опустил его сам.

— Зверь со мной, — сказала Лекс.

— Твой зверь, ты и отвечаешь, — сказал верховой. — Без тебя увижу — сниму.

Он тронул коня, и охотники ушли через брод к столице. С телеги на нас оглядывались, пока было видно.

Корн дождался, пока телега скроется за поворотом, и выдохнул.

— Ну вот, — сказал он. — Я два дня слушаю, и дальше только хуже. Город платит за каждую голову, и такие ватаги теперь по всем окрестностям ходят. А у этих и маг свой, видала? На телеге сидел. С твоего жука он бы зерно спеленал раньше, чем голову отрезали. Под стенами народу тьма, и половина с Эсхата, а там про тварей теперь каждый своё думает.

— Я поняла, — сказала Лекс.

Поняла она, судя по голосу, ещё тогда, когда женщина с телеги взяла сына за шиворот. А может, ещё в Карготе. Такое ей объясняли уже не раз.

Утром она, как все эти дни, отдала одеяло Корну и теперь посмотрела на его руку с кольцом.

— Одеяло у вас, — сказала она. — Вы сказали, ближе к столице вернуть. Считайте, вернула.

— Сказал. А зерно у тебя целое?

Лекс тронула куртку там, где за пазухой лежало зерно.

— Целое.

— Давай сюда. — Корн протянул ладонь. — Три золотых. Минус пять серебра за одеяло.

Лекс не шевельнулась.

— Скупщики столько не дадут.

— Скупщики дадут вдвое меньше, — согласился Корн. — А мне D-шки на настой нужны. Давай, пока не передумал.

Она ещё секунду смотрела на его ладонь, потом полезла за пазуху. Корн отсчитал монеты и убрал зерно в мешочек на поясе, а взамен вынул одеяло, сухое и сложенное, и сунул ей в руки.

— Твоё теперь, — сказал он. — Дальше куда?

— Туда, где жуку место найдётся.

— Если ты про приручителей, — сказал Корн, глядя куда-то поверх её головы, — то лучше от зверя откажись, чем к ним суйся.

— Не откажусь. С ним я хотя бы зарабатывать могу.

— Чем?

— Охотой. По окрестностям. В Прилсе я так и жила.

— Зёрна тебе пеленать некому.