Демоны Олимпа: Мой дорогой злодей (СИ). Страница 19

Она поправляет очки на носу:

— Нет, просто сказали передать. Извини.

Я вздыхаю:

— Ладно, спасибо.

Кабинет директора Алексея Владимировича Белых находится в конце коридора, рядом с комнатным изолятором. Я делаю глубокий вдох и стучусь.

— Войдите.

Я осторожно переступаю порог. Меньше всего на свете мне хочется неприятностей из-за какой-нибудь глупости, особенно в начале года, накануне Бала Дебютанток и на фоне слухов о выходке Глеба в клубе. У моей мамы будет настоящий удар.

Однако за директорским столом сидит вовсе не Алексей Владимирович. В кожаном кресле развалился Глеб Вилков, постукивая длинными пальцами по подлокотнику. Моё сердце делает нервный кувырок.

— Закрой дверь, — бросает он.

Я замираю:

— Ты что здесь делаешь?

Его холодные глаза въедаются в меня:

— Я что, заикаюсь? Закрой дверь.

Я порываюсь уйти, но что, если директор знает, что он здесь? Что, если у меня действительно проблемы? Глеб теперь входит в студенческий совет, а значит, вполне может влепить мне взыскание. Подавив вспышку возмущения, я прикрываю дверь. Гулкий щелчок замка заставляет всё внутри сжаться.

Глеб откидывается на спину:

— Теперь я получаю служебные записки официально. Алексей Владимирович на совещании до пяти.

Напряжение немного спадает, когда я понимаю, что происходит:

— То есть ты просто занял его кабинет, чтобы поиздеваться надо мной?

— Поиздеваться? — Его губы искривляются в язвительной ухмылке. — Ты любишь громкие слова, Виноградова.

Я скрещиваю руки на груди:

— А разве я не права?

— Ну раз ты так поставила вопрос… — Он берет со стола тяжелое папье-маше и перекладывает из руки в руку. — Что у тебя с Андреем Максимовичем Сивовым?

— Ничего.

— Не похоже, — продолжают гнуть своё Глеб, даже не слушая. — Он же главный местный покровитель. Да, ему за сорок, он друг твоего отца, слегка прожженный жизнью, но статус есть статус. Я от тебя такого не ожидал. Хотя… какая симпатичная девушка откажется от внимания такого влиятельного мужчины?

— Я же сказала, мы просто разговаривали!

Игнорируя мои слова, он подаётся вперёд с наигранным сочувствием:

— Но тебе же всего девятнадцать… исполнилось пару месяцев назад? И этот обед выглядел куда романтичнее, чем простая встреча. Что это значит, Аня?

— Это значит, что мы просто обедали!

— Или он начал крутить с тобой, или Андрей Максимович из тех папиков, которые смотрят на дочек своих знакомых. — Он морщится. — Мерзость какая.

Я закатываю глаза, выдерживая паузу:

— Ты закончил?

Он медленно поднимается. Кресло отъезжает назад. Обходя стол, он приближается ко мне, словно хищник перед прыжком. К сожалению, я не успеваю вовремя отступить. Прежде чем я успеваю сообразить, его ладонь упирается в стену возле моей головы, а пальцы другой руки цепляются за пояс моей юбки, слегка оттягивая её вниз.

— Посмотри, — чеканит он, глядя мне прямо в глаза.

Я вздрагиваю — не от страха, а от неожиданности. Тася была права: держаться поближе к Глебу — паршивая идея. Каждый раз, когда он оказывается так близко, я вижу напряжение в его руках, его уверенную, холодную осанку. Его взгляд буквально прожигает меня насквозь, пробуждая глубоко внутри нечто опасное и неуправляемое.

И я знаю, что это нечто требует продолжения.

Сглотнув, я опускаю взгляд. Синяки на моем бедре уже начинают бледнеть, но всё ещё остаются заметными. Я отвожу глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

— Тебе же понравилось, — его голос звучит тихо и уверенно.

— Нет, — отвечаю я, качая головой.

— Врушка. — Он слегка сжимает пальцы прямо на темнеющем следе, заставляя меня вздрогнуть. — Тебе безумно понравилось.

Я пытаюсь сдержать рваный вдох, зафиксировав взгляд на его подбородке:

— Мне нравилась страсть, а не то, как жестоко ты себя вёл. На моём месте могла быть любая.

— Ты правда в это веришь? — Он смеётся тихо, беззаботно. — Это лучшее, что с тобой было, и ты это знаешь.

Я пытаюсь стряхнуть с себя оцепенение и поднимаю бровь:

— Ого, Вилков, а скромности тебе не занимать.

— Если факт очевиден, зачем скромничать? — парирует он. — Проблема в том, что я не привык делить своё с кем-то ещё. Тем более с престарелыми любителями юных девушек вроде Сивова.

Я свирепо смотрю на него:

— Ты ничего не знаешь об Андрее Максимовиче.

Его челюсти сжимаются, а пальцы впиваются чуть сильнее:

— Я знаю, что не собираюсь подбирать за кем-то обноски.

Но в одном Глеб ошибается. Прошлым летом на вечеринке у бассейна Максима я действительно попыталась обратить на себя внимание Сивова-старшего. Это был не самый лучший период в моей жизни — у всех бывают взлёты и падения, и тот день точно был падением. Андрей Максимович казался таким взрослым, статным, солидным… От одной мысли о его руках меня бросало в дрожь. Я нашла его в кабинете, где он читал что-то с планшета, и попыталась сделать шаг навстречу. Все знали, что у Максима непростые отношения с отцом, а я знала, как выгляжу в своём открытом купальнике. Даже «Демоны Академии Олимп» обратили на меня внимание.

Но всё, что я получила от Андрея Максимовича — это заботливо наброшенный на мои плечи пиджак и тёплый, сочувственный взгляд.

«Тебе это не нужно, Аня, — спокойно сказал он тогда. — Поверь тому, кто знает жизнь».

У меня тогда случился настоящий эмоциональный срыв прямо на его диване. Дело было даже не в отказе — меня впервые в жизни никто не осудил. Он отнёсся ко мне с таким пониманием и сочувствием, которого я совсем не заслуживала. Я палила перед ним все мосты, пытаясь соблазнить отца своего знакомого, а он просто выслушал меня. Я рассказала ему всё.

И с тех пор мы иногда просто общаемся. Он слушает. Не осуждает и не заставляет чувствовать себя виноватой. Он поддержал меня, когда я рассказала про психотерапевта, и даже пожелал удачи. А сегодня, когда я призналась ему насчет Глеба — не называя имён, конечно, — он сказал именно то, что мне было необходимо услышать:

«Будь к себе добрее, Аня. Это твой выпускной год, ты испытываешь стресс. Жизнь не может быть вечным праздником на яхте. Но именно такие испытания делают нас сильнее».

Самое странное, что сейчас, когда я знаю Сивова-старшего с этой стороны, мысль о какой-то романтике с ним вызывает у меня лишь неловкость. Не потому, что он плохой человек, а потому что я воспринимаю его почти как отца.

Возможно, где-то глубоко внутри каждой девушке нужен отец.

Но Глебу об этом знать необязательно. Я скорее дам отсечь себе руку, чем открою ему душу.

— Значит так, — Глеб проводит языком по губам, и по моему животу разливается волна тепла. — Если ты хочешь быть со мной, мне нужна эксклюзивность. Никаких флиртов, никаких взглядов на других. Никаких поцелуев, никаких тайных встреч. Я даже не хочу, чтобы ты думала о ком-то другом.

Его взгляд опускается к моей груди, и на мгновение мне кажется, что он слышит, как бешено стучит моё сердце.

— Сделай это — и получишь меня в любое время. Как захочешь.

Я резко выдёргиваю юбку из его пальцев:

— Мечтать не вредно! Мне это не нужно. Последние пару раз были просто ошибкой, понятно? Большой случайностью. Этого больше не повторится.

В его голубых глазах вспыхивает опасный огонёк, а на губах появляется дерзкая, уверенная ухмылка. Я чувствую исходящую от него силу и непреклонность.

— Ты сама в это не веришь, Виноградова. Готов спорить, ты уже ждёшь продолжения.

Смахнув слезу, я торопливо оглядываюсь в поисках салфетки, но Глеб опережает меня. Его тёплая, большая ладонь аккуратно касается моего подбородка, заставляя замереть. Большим пальцем он осторожно стирает влажную дорожку с моей щеки — так нежно и бережно, будто перед ним хрустальная ваза, а не девчонка, с которой он ещё минуту назад словесно фехтовал.

— Тебе совсем не идёт плакать, Виноградова, — тихо, почти сдавленно произносит он, и в его обычно холодном голосе мелькает странная, непривычная мягкость.