Системный Кузнец XVIII (СИ). Страница 3

— Для начала мне такой хватит, — произнёс Торн, заметив, куда я смотрю. Он аккуратно забрал кисть и положил её на стол. — Резчик велел с твоим железом погодить, пока я к дереву привыкну. Под рукавом глядишь — вроде своя. Вчера надел да мимо конторки прошёл, так хозяин только на сапог мой и глянул, я ж ногу берёг, хромал сильно. А на руку и глазом не повёл, будто так и было всегда.

Эйра попросила показать ладонь. Торн повернул её к ней и сидел прямо, с плечами, расправленными так, как я давно у него не видел. Она провела пальцем вдоль резной складки, похвалила работу возле ногтей и вернула руку на место. Марта тем временем поставила перед ним кашу и отошла к печи; деревянная кисть коротко стукнула о край блюда, когда Торн подвинул его к себе.

Торн потянулся за лепёшкой правой рукой. Наверное, хотел подцепить её снизу, посадить на чуть согнутые пальцы и перенести к себе. Лепёшка соскользнула, задела миску и упала ему на колено, откуда медленно сползла на пол. Торн проводил её взглядом. Марта обернулась от печи и застыла с ковшом в руке, Алекс перестал дуть в кружку. Эйра чуть подалась вперёд, затем осталась сидеть, положив ладони на стол.

Торн наклонился, поднял лепёшку левой рукой и стряхнул с неё сор. Деревянная кисть всё ещё лежала возле блюда, сохраняя то самое удобное на вид положение, в котором резчик её вырезал.

— Похожая, да не моя, — проговорил он наконец, разглядывая пальцы, и уголок рта у него дёрнулся. — В голове я уже хлеб взял. Руку, выходит, спросить забыл. Знаю ведь, что пальцы не гнутся, деревяшка она и есть деревяшка, Дитмар мне это три раза повторил. А рука сама пошла, будто забыла.

Я вспомнил, как на улице Пояса он просил меня найти мастера, глядя куда-то мимо: рабочая рука ему не нужна, пусть будет просто похожая, чтобы прохожие перестали пялиться на культю. Такую он и получил. Только тело про это не знало: оно помнило живую руку и потянулось за хлебом по старой привычке.

— Так бывает, — сказал Алекс, не отрываясь от кружки, тем же ровным голосом, каким объяснял больным, как пить порошок. — Без руки ты уже привык и правой ни за чем не тянулся. А тут на культе снова тяжесть, и пальцы краем глаза видны. Тело и вспомнило, что рука у него когда-то была, и решило, будто она вернулась, та самая, живая. Привыкнет, что эта деревянная, и перестанет путать. Месяц, может, два.

Торн поднял деревянную кисть, повертел её так и эдак, будто присматриваясь к инструменту, который попал в руки впервые.

— Ну хоть по столу стучать сгодится, — сказал он и осторожно стукнул деревянными костяшками по доске. Звук вышел гулкий, как от колотушки ночного сторожа, и Торн, прислушавшись, первым хмыкнул. Эйра рассмеялась, прикрыв рот ладонью; Марта подошла, отобрала у него поднятую с пола лепёшку и сунула свежую: хлеба у неё полная печь, нечего с полу подбирать. Торн попытался возразить, но кухарка уже ушла к печи. Я смеялся вместе с ними и в какой-то момент заметил, как легко это получается. Слышал собственный смех, видел крошку у Торна на подбородке, и рядом со всем этим продолжал помнить вопрос о жгуте, который во сне подходил к грудному узлу.

Под столом Эйра коснулась моего колена. Я посмотрел на неё с небольшой задержкой, когда она уже начала убирать руку, и успел накрыть её пальцы. Она улыбнулась, ещё смеясь над чем-то, что Марта сказала Алексу. Я сжал её ладонь и вернулся к остывающей каше. Ел я уже не глядя, думая о другом, и ложка раз за разом цеплялась за щербинку на краю миски, а мне всё не приходило в голову повернуть миску другой стороной.

* * *

Толпу у Дома Цехов я услышал ещё за квартал, раньше, чем увидел сам Дом. Обычно голоса в Медном Ряду тонут в ударах молотов, а сегодня ближайшие мастерские стояли с открытыми воротами и пустыми проходами возле горнов. Молоты молчали, и над улицей стоял ровный гул сотен голосов, похожий на то, как шумело море в Бухте, если слушать его из-за камней. Только из глубины квартала изредка доносилась чья-то работа. Мимо меня мальчишка волок мешок с угольной мелочью, наверное, нёс хозяину, дотащил до водостока, бросил там и побежал вперёд, протискиваясь между взрослыми.

Я остановился у угловой лавки. Над головами виднелся каменный молот на фронтоне Дома Цехов, тот самый знак, под которым я недавно шёл на пробную работу. Тогда у меня забрали личный инструмент и поставили к чужому горну ковать дюжину петель. Сегодня возле входа собрались люди в рабочих передниках, и многие пришли так, словно вышли из кузни на минуту. Мужчина рядом со мной держал в руке клещи, видно, выскочил от горна и забыл их повесить. Он приподнимался на носки, стараясь увидеть створку.

До ступеней пришлось добираться боком. Кто-то сердито велел мне подождать, однако следом толпа сдвинулась, и я оказался возле одного из каменных мастеров, что стоят по сторонам арки и держат перед грудью свои изделия. Просителей сегодня пускали через левую створку. Правую, ту самую, над которой я работал ночью, так и оставили закрытой, и возле неё под аркой стоял сторож с колотушкой, видимо, чтобы любопытные не лезли к железу руками. На полосе, окованной по краю створки, темнело выжженное мной пятно, а внутри него сидел гвоздь Крепина. Шляпка за ночь покрылась тонким налётом. Рядом хорошо читалось клеймо Виго: маленькая наковальня, над ней короткий молот с поперечной насечкой, похожей на закрытый шов.

Пожилой кузнец в залатанном фартуке провёл над ним пальцем, остановившись совсем близко к металлу. На кончике пальца чернела окалина, которую он, вероятно, так и не отмыл после вчерашней смены.

— Виго это, — сказал старик, оглядывая стоявших рядом. — Видите насечку поперёк молота? Он её всегда поправлял, как знак забьётся. Я у него нож ещё по молодости брал, там такая же. Так он живой был всё это время? Мне зимой сказали, будто на родину увезли хоронить.

— Позавчера по Подолу его везли, — отозвался мужчина за моим плечом. — Живого. Сестра у медной лавки была, сама слышала, как он с возчиком ругался. Потом говорили, что к Избе повезли, смерть свою отменять. Вчера уже за Валом схоронили. Люди от плавилен пришли, рассказали.

Возле створки сняли шапку. Я заметил это краем глаза и посмотрел на того, кто стоял под аркой: невысокий мужчина держал шапку у живота и разглядывал знак, слегка шевеля губами. Вряд ли все здесь знали Виго близко. Наверное, кто-то видел его только у общего склада или спорил с ним о цене железа. Всё равно они пришли и теперь смотрели на клеймо, которое цех собирался убрать вместе с именем хозяина.

Женщина в прожжённом переднике пробралась к нижней ступени, выслушала последние слова и плюнула возле ворот. Голос у неё оказался сиплым, привычным к дыму.

— Цех живых хоронит, вот до чего дожили, — произнесла она, глядя на привратника под аркой. — Виго вон до писаря довезли, а двор его уже делят. Мой муж помер, так писцы его полгода из податной книги вычеркнуть не могли, я за покойника подать до самой весны носила. А тут живого человека в мёртвые записали и глазом не моргнули. Видать, когда цеху надо, рука у писцов сразу проворнее ходит.

Толпа загудела, подхватывая её слова. Привратник велел освободить ступени, но дальше распоряжения дело у него не двинулось. Я смотрел на гвоздь и чувствовал, как понемногу распрямляюсь. Вчера ночью, когда железо краснело под ладонью, я представлял себе это утро, хотя такой толпы воображение всё-таки не рисовало. Теперь передо мной стояли настоящие люди. Женщина возле ступени уже рассказывала соседу про мужа, старый кузнец объяснял мальчишке, почему по насечке можно узнать руку Виго. Ряд услышал его имя.

— А полосу-то кто грел? — спросили сбоку негромко. — Я до света шёл, сторож ещё воду на неё лил, так пар под арку поднимался. Молотом тут, что ли, ночью работали? Сосед мой три удара слышал.

— Да какой там молот, — отмахнулся коренастый мужик с опалёнными бровями, не оборачиваясь. — Ты полосу эту видал? Её в горне греть надо, а горн к воротам не притащишь. С улицы её и в день не раскалишь, хоть сотню углей под неё сунь. А тут за одну ночь гвоздь вошёл и клеймо стало, будто в горячий лист на наковальне.