Системный Кузнец XVIII (СИ). Страница 10

Пальцы на рукояти остановились. Берта помолчала, потом медленно выдохнула, и плечи у неё опустились ещё ниже.

— Ты тут грамотный, — сказала она наконец, и рукоять выпала у неё из пальцев и покатилась по столу. — Прочитай. Зачем меня туда тащить?

«Прочитаю, конечно», — уже вертелось у меня на языке. Прочесть лист мне ничего не стоило. Только и ей тоже: читать Берта умела не хуже меня, соседям за Валом прошения писала. Выходит, боялась она не букв. Она смотрела мимо меня, на светлое пятно у стены, где ещё вчера стояла лежанка Виго. А я вспомнил, как утром Ланцо прижал пальцем строку, написанную рукой Алекса: всё, что принёс северянин, написали его же люди. Прочту вексель я — и у старшин окажется ещё одна бумага из моих рук, а держательница станет очередной подписью моих спутников. Эйру цех однажды уже записал продолжением моей руки, и она неделями ходила по цеховым лестницам, чтобы это исправить. Делать то же самое с Бертой собственными руками мне не хотелось, и слова застряли.

— В Поясе меня в капюшоне-то еле терпят, — продолжила она, глядя на упавшую рукоять. — В Дом Цехов я вообще ни разу своей волей не ходила. У меня там бумаги брали через человека от Вицы. А при Ланцо… Кузнец, я при нём рта не раскрою. Станет смотреть сверху и улыбаться, и всё, что в уме держала, из головы уйдёт.

Я вспомнил, как она держала передо мной зубило, когда защищала Виго, и как соседи за Валом слушались её с полуслова. Там были её дом и её правила. Такого голого, почти детского страха я у неё не видел даже тогда. Совет собирался в Доме Цехов, где даже я, с биркой Верхнего списка, сегодня едва удержал Ци, чтобы та не вышла в ладони. Для Берты испытанием могла стать одна дорога через Пояс. Я придвинул к ней рукоять, чтобы та перестала лежать на краю стола.

— Рта перед Ланцо раскрывать тебе и не придётся, — сказал я. — Только бумагу прочесть. Ты туда не просить идёшь. Ты держательница, это цех тебе должен, а не ты ему. Секретарь в Доме Цехов советовал вписать свидетелей заранее, я назову твоё имя до заседания. У дверей будут знать, кто ты и зачем пришла. Бумагу, которую цех сам тебе продал, им придётся принять. И тебя выслушать.

— Им придётся, — повторила Берта. Злости в голосе не было, только усталость и что-то похожее на испуг. — А мне, выходит, говорить.

Сказала она это тихо, почти жалобно, и я не сразу узнал в ней ту Берту, что зимой ходила по дворам и собирала медь мешками, торговалась с менялами и прятала живого человека от всего цеха. Тогда она держалась за Виго и ради него могла стену лбом прошибить. Виго не стало, и вместе с ним будто ушло то, на чём она держалась сама.

В дверях показался Мартен. Я не слышал, когда он оставил Ульфа с колесом. Старик постоял, глядя на Берту, и сказал тихо, куда-то в сторону:

— Он бы хотел.

Берта посмотрела на него долго и только буркнула:

— Иди к своей ступице, старик.

В голосе вернулась привычная жёсткость, хотя пальцы всё ещё лежали на краю стола.

Мартен ушёл. Берта подняла рукоять, приставила её к головке подбоя и двумя короткими ударами деревянного бруска посадила до места. Затем взяла инструмент в ладонь глубоко, как берут давно знакомую вещь, повернула, проверяя тяжесть. Я ждал и смотрел, как она большим пальцем ощупывает стык.

— Ладно, — сказала она наконец. Голос был хриплым. — Прочитаю. Сама. Вслух. Ты только скажи заранее, в какой день и куда входить, чтоб я там по всем дверям с бумажкой не стучала.

Я обещал сообщить ей, как только внесу имя в список. Она кивнула, повертела подбой и потянулась за ножом подправить рукоять. Волосы выбились у неё из-под платка, под глазами легли тёмные круги: вчера она, наверное, так и не ложилась. Губы сжаты, лицо серое и неподвижное, и только руки жили своей жизнью, привычно и точно, будто работали отдельно от хозяйки. На меня она больше не смотрела.

Я посидел, ожидая, не скажет ли она ещё что-нибудь. Не сказала. Меня это задело сильнее, чем стоило бы. Вчера я отдал ей двадцать золотых, а сегодня от того, придёт ли она на Совет и не собьётся ли на третьей строке, зависело, получу ли я клеймо Виго. А она строгала рукоять, будто речь шла о соседском заборе. Я понимал, что ей сейчас не до моего клейма и не до Совета, что вчера она похоронила человека, ради которого пять месяцев не спала. Понимал — и всё равно раздражался. Поймал себя на этом и встал.

— Зайду через день-другой, — сказал я.

Берта кивнула, не поднимая головы. Я вышел, пригнувшись под низкой притолокой, и после сумрака комнаты двор показался почти светлым.

Ульф уже ставил колесо вертикально, а Мартен держал его за обод и спорил, где оно задевает ось. Я прошёл мимо корзины Пыха. Зверёк проснулся от их голосов, сидел среди пакли и смотрел на мои сапоги. После кладбищенской дороги, где я забрал Ци у двух наёмников, у меня возле костей остались частицы чужой Ци, тяжёлый Металл и подвижный Ветер. Алекс почувствовал их в лодке через нашу связь, а Пыху и спрашивать было не нужно. Он держался от моей руки дальше обычного. И обижаться мне было не на кого: зверёк чуял ровно то, что во мне было. Я присел у корзины и протянул ему пустую ладонь.

Пых потянулся носом. Сначала понюхал кончик пальца, потом основание большого, там, где кожа пахла сажей от клейма Виго. Я ощутил через наше сопряжение короткую волну настороженности и замер, чтобы он успел отойти, если захочет. Пых коротко фыркнул, отвернулся к семечкам и улёгся, подоткнув лапы под живот. На плечо ко мне он не пошёл. Я опустил руку.

— Понимаю, — сказал я ему тихо, чтобы не услышали Ульф с Мартеном. — Тот, кого ты встретил в штольне у Глотки, и тот, кто сидит тут сейчас… Я и сам не уверен, что это один человек.

Пых на меня не посмотрел. Я поправил край пакли, который свисал из корзины, и поднялся.

Солнце садилось за плавильни. Ульф собирался ночевать здесь ещё раз, Мартену это, похоже, было удобно: колесо они вдвоём могли закончить к утру. Я сказал великану, что к Щепке сходим вместе, когда управимся с ближайшими делами. Ульф обрадовался и сразу стал выбирать, какую рыбку вырезать первой. Я оставил его с Пыхом и пошёл обратно к мосту. В «Трёх Балках» меня ждала Эйра. Утром я решил, что вечером сам расскажу ей о гвозде и клейме на воротах Дома Цехов, пока история не дошла до неё чужими словами.

У входа в «Три Балки» стоял Брок.

Я узнал его по посадке головы ещё издали. Лицо он выбрил, усы подстриг по столичной мерке, а тёмный кафтан сидел на нём так ладно, что на миг я снова увидел того Брока, что явился на очную ставку в Сером Доме — уже не охотника, а королевского ловчего, с чином и особняком в Короне. Тогда он подтвердил перед дознавателем, что оружие против Левиафана ковал я, и помог мне получить право остаться в столице. До того он убил на баркасе шестерых бойцов моего отряда и увёз добытое нами Ядро альдорийцам. Обе встречи стояли у меня в памяти рядом; пока я шёл к нему по улице, ни одна не отступила. Брок держал руки на виду, по сторонам кафтана, и смотрел, как я приближаюсь.

Ци поднялась к моим ладоням сама. Под кожей стало жарко; я отвёл поток к Нижнему Котлу, но пальцы всё равно оставались горячими. Брок это, кажется, почувствовал. Он чуть развёл руки и показал пустые ладони, не делая шага навстречу. Старый охотник когда-то учил меня замечать такое движение у зверя, прежде чем тот бросится.

— Здорово, Кай, — произнёс он хрипловато. Улыбнуться попробовал, передумал. — Прежде чем начнёшь гадать, чего я тут караулю, скажу прямо: пришёл по делу. Чужому. Если захочешь уйти, уйдёшь, я за рукав держать не стану.

Я остановился в нескольких шагах. От него пахло чистым сукном и мылом. В последний раз в Сером Доме он тоже пришёл трезвым; для разговора со мной это, видимо, стало правилом. Над нашей дверью горела лампа, внутри слышался голос смотрителя, который перечислял кому-то комнаты.

— Говори, — сказал я.

Брок посмотрел на дверь гостевого дома, потом снова на меня и понизил голос так, что прохожим пришлось бы подойти вплотную, чтобы расслышать.