Призрак Сталинграда 6 (СИ). Страница 8

А Пьетро прошептал:

— Святая мадонна, дай мне сил все запомнить.

А вечером наведался доктор Виммер.

Палату он обходил быстро, но в отгороженном ширмой закутке всегда задерживался дольше. Вот и теперь задвинул за собой полотнище, присел на табурет и молча занялся осмотром. Осторожно прощупал края раны, простукал грудную клетку, потом долго выслушивал лёгкие — сначала спереди, затем со спины.

— Затягивается хорошо. Нагноения нет. Дренаж убрал вовремя. Через несколько дней начнёте ходить. Если температура не вернётся, дыхание останется чистым и не появится осложнений, недели через две сможете уйти отсюда своими ногами. Не здоровым, — добавил Виммер после короткой паузы. — Но своими.

— Спасибо за это я вам не скажу, — тихо ответил Пьетро.

Виммер поднял глаза.

— Отчего же?

— Потому что цену вашей заботы мы оба знаем. Будь ваша воля, герр оберштабсарцт, вы бы сдали меня полевой полиции. Вы мой враг.

— Когда речь идёт о моём сыне, политика меня не интересует.

— Удобно.

— Не удобно. Необходимо. У вас в руках мой сын, у меня — ваша жизнь. Пока это остаётся так, я буду вас лечить, а вы будете играть роль и выздоравливать, фельдфебель Мельцер.

Виммер поднялся и вышел из-за ширмы. Штефан уже ждал его.

— Герр оберштабсарцт, разрешите спросить? — тон у него был подчёркнуто вежливый. — А что это у нашего фельдфебеля за особые условия? Ширма, отдельный уход… До него здесь оберст-лейтенант лежал, снайпер, важная птица. Тут понятно. А Мельцер что? Обычный фельдфебель.

В палате стало тише. Виммер посмотрел на него поверх очков.

— Мельцеру нужен покой. Больше, чем вам. Поэтому без необходимости за ширму не ходить. Это распоряжение врача.

— Слушаюсь, — протянул Штефан. — Только странно всё-таки…

— Странно вам будет на выписке, когда я направлю вас на передовую, — тем же ровным голосом ответил Виммер. — Здоровые мне здесь не нужны, а вы, Штефан, на мой врачебный взгляд, поправляетесь прямо на глазах.

В палате послышались смешки. Громче всех хихикал Йозеф, пока больная челюсть не напомнила о себе, и тогда смех у него перемешался со стоном. Штефан под общий гогот ушёл к своей койке и в этот вечер к ширме больше не совался.

Пьетро осторожно сжал правую руку в кулак. Разжал. Сжал снова. В спине отозвалась болью, но она уже была не острая. Рука хорошо слушалась. Он несколько секунд смотрел на кулак в тусклом свете лампочки.

Похоже, оставаться здесь надолго уже нельзя. Пора было думать, как отсюда выбираться.

Утро седьмого ноября 1942 года выдалось в Доме Потапова торжественно тихим.

Немец с рассвета постреливал, но больше впустую, огрызался за ночной провал, а гарнизон дома приводил себя в чувство после боя за трубу.

Во дворике, со стороны наших позиций, почти вплотную у стены, в ряду холмиков темнели два свежих, обложенных по краям кирпичом. Третьей могилы не было. Кузьма Бабаев остался там, где совершил свой подвиг, в обвалившемся подземном ходе. От него остались пустые нары да шапка. Шапку, скинутую у входа в подвал, когда Кузьма натягивал противогаз, Ванька подобрал и повесил над его нарами. Она так и висела там сейчас.

Ближе к полудню Прохоров приказал Коровину собрать личный состав в общем зале. Всех до единого, за исключением тех, кто на посту.

Собрался немногочисленный взвод. Прохоров вышел на середину. Говорить речи он и прежде умел, только теперь произносил их как-то по-другому.

— Товарищи, — начал он. — Сегодня седьмое ноября. Двадцать пять лет советской власти.

Он ненадолго замолчал. Слышно было, как за Волгой глухо погромыхивало.

— Двадцать пять лет назад наши отцы отстояли право народа самому решать свою судьбу и построили советскую власть. Этот город тогда назывался Царицыном. Здесь уже однажды решалось, устоит новая власть или её задушат. Устояла. Теперь же очередь выпала нам.

Прохоров обвёл бойцов взглядом.

— Враг у нас сегодня другой, а дело то же самое. Немец пришёл за нашей землёй, за нашими городами, за тем, что мы строили все эти двадцать пять лет. Летом он шёл к Волге и рассчитывал, что никто его не остановит. До нашей переправы ему осталось триста метров. И эти триста метров он уж второй месяц пройти не может.

Он чуть повысил голос:

— Не потому, что разучился воевать. Потому что здесь стоим мы. И пока стоим, — дальше он не пройдёт, товарищи.

Присутствующие одобрительно загудели.

— И вот еще… — голос командира стал тише. — О красноармейце Кузьме Бабаеве скажу. Когда подрыв не сработал, Бабаев пошел к зарядам. Он шёл и понимал, что обратно уже не выйдет. Но не мог пропустить врага — взорвал ход вместе с немцами и не дал им пройти к Дому.

Прохоров медленно оглядел собравшихся.

— Вот так и держится наша земля, товарищи. Не на словах. На таких, как Кузьма Бабаев.

Он выдержал ещё одну короткую паузу.

— Представление на награждение красноармейца Бабаева сегодня же составлю. С первым связным отправим в роту, а оттуда дальше. Пусть все знают, как погиб наш боевой товарищ. И мы помнить будем, — твёрдым голосом договорил Андрей Павлович.

Потом замолчал и стянул шапку. За ним, вразнобой, потянули шапки остальные. Стояли молча, и в тишине слышно было, как посвистывает ветер в завешанных проемах.

Потом Прохоров надел шапку, и по залу прошло движение.

— Есть у кого что добавить, товарищи?

И тут поднял руку Ванька.

— Товарищ старший лейтенант, я слово хочу сказать

— Говори.

— А давайте письмо напишем, самому… э-э… — Ванька сказал это и сам, похоже, оробел от собственной смелости, но не остановился. — Самому товарищу Сталину. Пусть знает, что Дом стоит и стоять будет. Вот отсюда и напишем.

В зале примолкли. Бойцы переглядывались.

— А что, — крякнул Коровин. — Дело Иван говорит.

— Ну и удумал, — присвистнул кто-то.

— Напишем, — задумчиво проговорил Прохоров, присел на ящик и достал из планшета тетрадный лист и огрызок химического карандаша.

Прохоров послюнил грифель и занёс карандаш над бумагой.

— Ну. Диктуйте, что писать станем.

Сначала заговорили наперебой.

— Про Кузьму первым делом напишите, — хрипло сказал от стены Леший.

Это были первые его слова за всё утро.

— Правильно. Что мы, его товарищи, дом держим и дальше держать будем, — подал голос Сашка.

— Про Волгу напиши, — добавил Коровин. — Что она у нас за спиной, и дальше нас немец не пройдёт. И про праздник скажи. Двадцать пять лет всё-таки.

— И что немец к нам и через двери лез, и через трубу, из-под земли, — Ванька загибал пальцы на здоровой руке. — Везде получил. Ещё полезет — ещё получит.

— Только жаловаться не надо, — сказал Коровин. — Про паёк, про табак — ни слова. Не за тем пишем.

Саян до этого молчал. Теперь же негромко сказал:

— Напиши: зверь в дом не войдёт.

Прохоров кивнул.

Некоторое время слышно было только, как карандаш поскрипывает по бумаге. Он записывал, что-то зачёркивал, над какими-то словами задерживался, потом снова выводил строку. Грифель быстро высыхал, и Прохоров время от времени слюнил его и продолжал писать.

Наконец, он почти что про себя перечитал написанное, едва шевеля губами, ещё раз прошёлся взглядом по листу и поднял голову.

— Слушайте, что вышло.

И прочитал вслух, ровным и при этом немного торжественным голосом.

'Верховному Главнокомандующему

товарищу Сталину.

Дорогой Иосиф Виссарионович! В день двадцатипятилетия Великого Октября докладываем из Сталинграда: наш Дом стоит в центре, почти у самой Волги, и стоит крепко. Второй месяц немец пытается выбить нас отсюда. Лез через двери и окна, пытался пройти под землёй, и каждый раз откатывался назад. За нашей спиной Волга. Дальше врагу дороги нет. Пока мы здесь, обещаем: враг не пройдёт. Вчера наш товарищ Кузьма Бабаев остался у зарядов, когда отказал подрывной механизм. Он, жертвуя собой, взорвал подземный ход вместе с собой и гитлеровцами, которые атаковали Дом, и ценой своей жизни остановил врага. Клянёмся держать Дом так же стойко, как оборонял его он. А когда придёт приказ наступать — то пойдём вперёд и будем бить фашиста, пока хватит сил и пока хоть один из нас остаётся в строю.