Скорая 1979. Том 1 (СИ). Страница 3

Женщина лежала на полу между газовой плитой и столом, накрытым клеёнкой в клетку, над кастрюлей ещё поднимался пар, а сама она, бледная и мокрая от пота, дышала часто и поверхностно. Тамара Ильинична опустилась рядом на колени, привычно нащупала пульс, оттянула веко, а Громов, стоя над ними, увидел, как в углу зрения снова развернулась панель.

'Пациент: женщина, 38 лет.

Гипогликемическая кома. Сахарный диабет 1-го типа.

Рекомендация: глюкоза 40% внутривенно, немедленно'.

— Тамара Ильинична, это не сердце, это сахар, — быстро сказал он, наклоняясь к ней. — Посмотрите, она вся мокрая и кожа холодная, а на подоконнике стеклянный шприц в железной коробке и флакон инсулина, значит, диабет: укололась и не успела поесть.

— Малинин, я тебя очень прошу, помолчи, пока я работаю, и не учи меня, — отрезала она, затягивая резиновый жгут у женщины на плече, но на подоконник всё-таки взглянула и, увидев флакон, на секунду замерла, а потом резко повернулась к нему: — Глюкозу, сорок процентов, двадцать кубиков, живо!

Громов распахнул чемоданчик. Ампулы лежали в гнёздах ровными рядами, как патроны в подсумке, он протянул руку к нужному ряду — и буквы на них поплыли. Надписи расползались и уходили в серый туман, он поднёс одну ампулу к самым глазам, потом другую, третью, но не смог прочесть ни одной. А в углу зрения, где только что стояли спокойные белые строки, теперь мигала красная:

«ВНИМАНИЕ! Началось поражение зрительного нерва».

— Малинин, ну что ты там копаешься? — крикнула Тамара Ильинична, и женщина на полу захрипела. — Глюкозу, я сказала!

Глава 2

Лекарство из гастронома

Руки знали укладку лучше глаз. Громов перестал вглядываться в расплывшиеся буквы и повёл пальцами по гнёздам, как слепой по строчкам шрифта Брайля, потому что тридцать лет работы приучили его к простой вещи: глюкозу сорок процентов выпускают в самых крупных ампулах, по двадцать кубиков, и спутать их с чем-то другим в стандартной укладке почти невозможно. Пальцы нащупали длинное стекло с узкой шейкой, потом ещё одно такое же, и он вытащил обе, но рисковать всё-таки не стал.

— Как тебя зовут, красавица? — спросил он девочку, которая стояла в дверях кухни, вцепившись в косяк.

— Света… Светлана Кравцова, из пятого «Б», — прошептала она по школьной привычке и шмыгнула носом.

— Светочка, прочитай мне, пожалуйста, что тут написано, только медленно и вслух, а то у меня что-то в глазах рябит, — сказал он и протянул ей ампулу на раскрытой ладони.

Девочка подошла, наклонилась и, шевеля губами, прочла по слогам, как на уроке: «Глю-ко-за, сорок про-цен-тов». Громов отломил шейку, набрал шприц и подал Тамаре Ильиничне, а она, ни слова не говоря, нашла вену и стала вводить раствор медленно, не сводя глаз с лица женщины. Прошла минута, потом другая, и на третьей хозяйка вздохнула глубоко и со всхлипом, ресницы у неё задрожали, и она открыла глаза, мутные и непонимающие.

— Почему я на полу? — пробормотала она, пытаясь приподняться на локте, и тут же вспомнила главное: — Ой, а суп-то, суп же выкипит, Света, выключи газ, я тебя прошу!

Света бросилась к плите и вдруг, выключив конфорку, разревелась в голос, громко и облегчённо, как ревут дети, когда страшное уже позади. Громов отвернулся к окну. Он спасал людей тысячи раз, но в этот раз почему-то запершило в горле, и он сделал вид, что изучает флакон инсулина на подоконнике.

Тамара Ильинична тем временем усадила хозяйку на табуретку, выслушала сбивчивые объяснения про укол перед ужином и про то, что поесть она собиралась вот-вот, и прочитала короткую, злую и очень толковую лекцию о том, что бывает с диабетиками, которые экономят на ужине. Потом она раскрыла на колене карту вызова и, не поднимая головы, спросила:

— Малинин, а что у тебя с глазами? Я видела, как ты ампулы к самому носу подносил, будто старик с газетой.

— Да это от лампы у нас в коридоре на подстанции, Тамара Ильинична, там свет такой, что глаза режет, а потом ещё полчаса мушки прыгают, — отозвался Громов, стараясь, чтобы голос звучал как можно беспечнее.

Она ничего не сказала, только ручка на мгновение перестала скрипеть по бумаге.

Пока Тамара заполняла карту, он подошёл к хозяйке и попросил, если не жалко, немного пищевой соды. Женщина закивала, достала из шкафчика почти полную пачку и сунула ему в руки, а потом, решив, видимо, что у фельдшера изжога от нервной работы, полезла ещё и на антресоль и вернулась с банкой вишнёвого варенья, прикрытой бумажкой и перетянутой аптечной резинкой.

— Возьмите, доктор, я вас прошу, от чистого сердца, — сказала она, прижимая банку к его халату. — Вы ведь мне жизнь спасли, а я даже не знаю, как вас зовут.

— Алексей, — ответил он и только тут понял, что назвался чужим именем без всякой запинки.

Обратно ехали по мокрому Ленинскому, мимо витрин универмага и тёмных остановок, и Громов понимал, что откладывать больше нельзя. Первую дозу нужно было принять сейчас, до того как зрение уйдёт окончательно, и он пересел в дальний угол салона, за носилки, где его не было видно в зеркало. Он вытащил бутылку, свинтил пробку и отпил, отмеряя глотки, как отмерял бы лекарство, а потом ещё раз, морщась от сивушного запаха и думая о том, что за всю прошлую жизнь не пил водку из горлышка ни разу, даже в студенческие годы.

— Николай Степанович, остановите машину, — раздался спереди голос Тамары Ильиничны, и голос этот был таким тихим, что дядя Коля сразу ударил по тормозам.

Она повернулась к окошку в перегородке. Громов так и сидел с бутылкой в руке, и оправдываться было бессмысленно. Сказать правду он тоже не мог, потому что правда звучала бы ещё хуже: фельдшер, которого вчера ловили с коньяком, сегодня заявляет, что его отравили метиловым спиртом и что водка ему прописана как противоядие, а узнал он это от светящейся таблички в углу глаза. После такого его повезли бы не к Кнышеву, а прямиком в Кащенко, и Громов, при всём уважении к советской психиатрии, проверять её на себе не собирался.

— Всё, Малинин, — выговорила она, и видно было, как у неё побелели пальцы, сжимавшие карту вызова. — Я тебя покрывала, когда ты опаздывал, я молчала, когда от тебя несло, но пить на вызове, в машине, при мне, это уже край. Сейчас мы едем на подстанцию, и я лично веду тебя к Кнышеву, пусть он при мне звонит в отдел кадров, мне уже всё равно.

— Тамара Ильинична, ты погоди его к Кнышеву тащить, — вдруг вмешался дядя Коля, развернувшись на сиденье всем корпусом. — Ты глянь на него, он же трясётся весь, я ещё в коридоре видел, как у него руки ходуном ходили. Парню плохо, это ж любому видно, а Кнышев его сейчас выгонит на ночь глядя, и куда он пойдёт, к матери, у которой сердце больное? Пусть лучше у меня в машине отлежится до утра, а утром уж решай, что хочешь.

— Николай Степанович, вы мне ещё скажите, что это он от простуды лечится, — огрызнулась Тамара, но уже без прежней силы.

— А может, и лечится, я почём знаю, — пожал плечами дядя Коля. — Я в войну видал, как фельдшер наш спиртом раненых отпаивал, и ничего, выжили.

Тамара Ильинична долго смотрела на Громова через окошко, и он выдержал этот взгляд, хотя лицо её расплывалось перед ним серым пятном. Потом она отвернулась и сказала, глядя в лобовое стекло:

— До утра ты на вызовы не ездишь, я возьму другого фельдшера. А утром я решу, писать на тебя рапорт или нет, и это, Малинин, не обещание, а отсрочка.

У дверей диспетчерской его перехватила девушка лет двадцати, с тяжёлой русой косой через плечо и в вязаной кофте поверх халата, и Громов, прежде чем она заговорила, по голосу из динамика понял, что это она объявляла вызов.

— Лёша, тебе мама звонила, уже два раза, — сказала она, оглядываясь на старшего диспетчера, который дремал над журналом. — Говорит, ты вчера домой не пришёл и сегодня не позвонил, и голос у неё такой, что я сама испугалась. Позвони ей отсюда, только быстро, пока Пал Семёныч спит. — Она помолчала, поморщилась, но не зло, а скорее по-сестрински, и добавила тише: — И халат ты бы сменил, от тебя на весь коридор как из пивной, а Пал Семёныч хоть и дремлет, но нос у него, как у служебной собаки.